Горько-сладкое блюдо 5 Не будем мешать

Горько-сладкое блюдо

5

Не будем мешать 

Он, Малыш, решил, что пора. И как-то, когда кончили, сказал это Карлсону. Мол, сколько можно, как дети. Пора им по-взрослому.

Он, Карлсон, с Малышом согласился. Он с ним всегда соглашался. Пора, так пора. Он-то не против. Купили смазку, договорились, что Карлсон будет входить осторожно. Если Малыш скажет стоп или сильно застонет, обратно, задний ход, вынимай. Над задним ходом тогда постебались.

Когда Карлсон снова пришел к Малышу, с самого начала, словно туча, висело над ними осознание первого раза. Для Малыша.

Карлсон — человек опытный. Попка Малыша далеко не первая в жизни его. Словно по уговору, ничего о предстоящем не говорили. Все шло, как обычно. Раздели друг друга, как повелось, чуть напрягаясь, друг друга ласкали, оставляя пока самые-самые места на закуску. Как всегда, молча Малыш совокуплением руководил: подставлял, направлял, ритм задавал, словом, понятно.

Обычно, как известно, верхний руководит, а у них — наоборот. И не только в любви. В жизни Малыш у них — лидер. Куда пойти, что купить, куда поехать — последнее слово за ним. Никакого нажима. Никакого диктата. Такие характеры. Карлсон может за и против в деле самом пустячном взвешивать бесконечно. Малыш умеет вовремя остановиться. Ну, да, это, конечно. Но все-таки, думаю, сделаем так. И делали так. Карлсон над своим бесконечным взвешиванием обстоятельств научился посмеиваться. А Малыш подтрунивал над своим вечным желанием с узлом не возиться — бах, все решено. В конце концов, не гильотиной командуем.

Так что в этот раз уже голыми, со взведенными писенышами, когда обычно желание все остальное успевало вытеснить на периферию или вовсе стереть, когда они обычно молчали, даже простые, как мычание, звуки старались не издавать, в этот момент Карлсон сказал: «Значит сегодня». Произнес не вопросительно, не утвердительно, тем более не восклицательно, как-то без всякой интонации произнес.

У Карлсона такое бывало. Какие-то бледные, выцветшие фразы из него нелепо просачивались. Он знал, что эти два слова раздражат Малыша, вообще не любившего говорить, совокупляясь. Но ничего с собой поделать не мог. Вырвалось. Точней, просочилось.

Малыш, сидевший еще на Карлсоне и лапавший его твердый белый живот с густой волосатой дорожкой к пупку от лобка и время от времени наклонявшийся, чтобы поцеловать его в губы, мясисто торчащие из недельной небритости, выдавил из себя: «Ну, конечно».

К этому времени они оба уже были потными, скользкими, и Малыш легко с Карлсона соскользнул, почувствовав, что сегодня с лапаньем затягивать, пожалуй, не стоит. Кто его знает, как все пойдет.

Соскальзывая, он, как обычно, припомнил своего первого друга, сигналом к чему волосатая дорожка была. Такую у него, первого, в первый раз он увидел. Он же был первым полностью обнаженным парнем, увиденным им, его друг и сосед, с которым, насмотревшись порнухи, они невинность утратили. Когда одежды с них сами собой послетали, в глаза тогда еще не Малышу — ростом Творец его не обидел — и бросилась эта дорожка. Стал по ней елозить губами, в рот волоски забирались. Друг еле его от дорожки своей оторвал и, до рта Малыша не успев донести, обрызгал его лицо. Словно пораженный тем, что его орган слушаться не желает и вытворяет, что угодно мочеполовой душонке его, застыл, не исполнив долг доведения партнера до семяизвержения, что Малыш сделал сам своими собственными руками. Как в известной песне поется:

Добьемся мы освобожденья

Своею собственной рукой.

Открыв ящик Пандоры, они не только не собирались его закрывать, но раз за разом извлекали все новые удовольствия. Но когда друг намекнул — их роли к тому времени четко определись — что пора бы и это попробовать, тот прямо ответил, что это из ящика вынимать он не хочет, и что, кроме этого, там есть еще немало, чем можно их любовь разнообразить.

Отказ с пониманием и сожалением был другом воспринят без всякого удовольствия. Даже немного обиделся. Но ситуация складывалась не в пользу важного эксперимента. В нормальных, домашних условиях им распаковывать ящик доводилось не часто: квартирный вопрос нагадил не одному поколению их соотечественников.

Чаще всего они любили друг друга в парке, в месте, которое объявили своим. Но на природе даже летом тем видом любви, который оставался вне их отношений, заниматься не просто. Всегда нужно быть настороже и моментально треники с трусами, как бы ни торчало, в надлежащий вид возвратить. Ну, а зимой, понятно, беда. Обычный отсос превращается в целое приключение.

Но довольно о грустном. Хотя их расставание веселым тоже не назовешь.

Друг, справедливо считая себя доминантом, желал, чтобы партнер, свой долг исполняя, ему свою попку подставил, великодушно оставляя выбор позы «моему славному пассику», так его в особо ласковые минуты, обычно с мечом у губ будущего Малыша наперевес, называл. Желал-то желал, но друга обидеть ему не хотелось. Так что терпел. До поры, однако, до времени. Юность нетерпелива. А ранняя юность нетерпелива особенно.

В один не прекрасный, скажем прямо, в один несчастный день, когда им выпало в квартире Малыша любимым делом заняться, был ультиматум объявлен и смазка предъявлена: дорого, но ничего не поделаешь. Короче, любовь была скомкана, ни о какой попе речь вовсе не шла.

Холодно распрощались. И пока он не стал Малышом, своего Карлсона отыскавшим, у него были недолгие — пару-тройку раз, где как придется — связи с пацанами старше и младше, с мужиками приятными и не очень и даже со взрослыми, толстыми и худыми. Понятно, ни о какой попе речи не было вовсе.

И вот произошло. Он сразу понял, что это случилось. Парень был выше на голову, шире раза, наверное, в полтора, гроздь между ног была его собственной куда как увесистей. Если Малыш мог хоть неделю не бриться, и никого его светловолосая небритость совсем не пугала, то однодневная щетина Карлсона превращала его в Карабаса Барабаса или кого-то ему по статусу равного.

Встретились случайно на пляже, начинавшимся сразу за парком, в котором было познано много, однако не все. Уже там полуголые — трусики больше открывали, подчеркивая, чем что-то скрывали — внимательными взглядами обменялись. А в кафешке в парке, куда после пляжа зашли выпить пивка, им вслед барменша тихо сотоварке сказала, но оба услышали: Малыш и Карлсон.

Им это понравилось. Имена вполне подходили. Впервые так друг друга назвали после первых брызг, которыми недалеко от кафешки в кустах обменялись.

И вот теперь, словно договор о дружбе между высокими договаривающимися сторонами скрепляя, он, Малыш, в кровати стоит на коленях, и Карлсон тщательно, слегка вводя палец в анал, смазывает ласково и осторожно.

Затем он свой дрожащий от нетерпения обильно и тщательно смажет.

Пожелаем удачи Карлсону и Малышу. О них много можно рассказывать, в конце концов, не только сексом жив человек — простите, если кого-то такая фраза задела.

Не будем мешать. Мы ведь прекрасно знаем, что они будут делать, и уверены, что все будет тип-топ.

Мешать не будем, будем завидовать Карлсону. Попочка Малыша — загляденье. Слюнки текут. Точней не слюнки, но — знаете сами.

Могли бы, конечно, дать несколько дельных советов. Но с этим стоит повременить. Начать должны сами. Вдвоем.

Это умирают поодиночке, а любят обязательно с кем-то.

Этот рассказик я никому не показывал. Но пришло новое время. Старое напрочь сломалось. Да так, что и мой рассказик взяли в журнал. Случилось невероятное: взяли и напечатали.