Репетитор

Анна Григорьевна Кубышкина происходила из обедневших дворян. Отец, коллежский асессор, дал ей классическое образование: латынь, Вергилий, французский. Но жизнь повернулась так, что он вышла за лавочника, который был старше её на много лет, овдовела через четыре года и осталась с капиталом, с двумя лавками и сыном Митей.

Вдовство не сломило её — напротив, словно выпустило наружу ту твёрдость, что дремала под девичьим румянцем. Она сама взялась за дела. Сама командовала приказчиками, сама сводила все счета, ездила в уезд за товаром. Мать мужа и многочисленные братья попытались заявить о правах на наследство, но она встретила их с бумагами в руках и холодом в глазах. «Всё писано, в завещании господа. Извольте прочесть». Они читали, сопели, мялись  и ушли ни с чем. Свои родственники, обедневшие и завистливые, тоже пробовали подступиться, но Анна Григорьевна и им указала на дверь.

Дела она вела жёстко и грамотно. Ни одной просрочки, ни одной недостачи, ни одной жалобы. Лавочники на базаре замолкали, когда она проходила, статная, прямая, с неизменным летним, сложенным зонтом. Рядом, отставая  на полшага, семенил приказчик с деловыми бумагами. За глаза её называли «барыня-счёт» и боялись пуще городового. У неё были связи в городской управе — дальний родственник по матери. Она умело использовала это знакомство: то бумагу нужную выправить, то конкурента приструнить. Одного, суздальского купчика, что вздумал потягаться с ней из-за какого-то долга мужа, она упекла в тюрьму. С тех пор её опасались даже самые богатые купцы города.

После смерти мужа она как женщина просто расцвела. Нет, она не стала кустодиевской красавицей, но всё было при ней: стать, высокая грудь, белая кожа, тяжёлая каштановая коса, глаза, в которых светился ум и что-то ещё, тёмное, жаркое. Ей уже перевалило за тридцать. Внешняя жизнь была хорошо налажена, но она испытывала тоску и неудовлетворённость, жажду любви.

Она пыталась найти мужа через городских свах. Свахи приводили женихов: купцов с жирными затылками, отставных чиновников с припомаженными висками, даже одного помещика из обедневших. Все они смотрели на её амбары, лавки, дома. Всё заканчивалось, как в комедии «Женитьба Бальзоминова». Сваха ссорилась с роднёй, женихи требовал приданое вперёд, один из женихов пытался украсть серебряную ложечку.

По вечерам, когда заканчивались дела, она ложилась в свою постель и зачитывалась французскими бульварными романами. Она перечитывала их по нескольку раз и мечтала, как девочка, о романтической, настоящей любви.

Однажды ей попался роман Стендаля «Красное и чёрное». Сначала он показался ей слабее любимых книг, слишком сух, слишком психологичен. Но потом, когда она дошла до сцены, где госпожа де Реналь впервые берёт за руку Жюльена, её охватил приятный жар, кровь прилила к сердцу. Она перечитывала эту сцену снова и снова: сад, липы, лунный свет, дрожащая рука молодого репетитора, её собственная рука, которая не отталкивает, а сжимает. Она хотела быть на месте героини. Она представляла, как Жюльен смотрит на неё — дерзко и робко одновременно, как он целует её пальцы, как прижимается к ней в темноте сада. Эти фантазии были смутны, но от них становилось жарко, и она засыпала, обнимая подушку, как будто это было чужое горячее плечо.

А утром снова была лавка, счёты, приказчики, Митя с его капризами и упрямством. Она видела в сыне явные черты нелюбимого мужа, который, как она считала, погубил её молодость.

Толстый, сонный, с таким же как у мужа тяжёлым затылком, с привычкой грызть ногти и смотреть в потолок. Анна Григорьевна смотрела на него и чувствовала, как в груди поднимается что-то холодное, глухое. Она не любила его. Знала, что не любила, и давно с этим смирилась.

За ним приглядывала горничная — обувала, одевала, вытирала нос. Сама Анна Григорьевна только издали следила, и нанимала учителей.

Учителя были скорее для престижа, чем не для знаний. Знания Мите не давались.   Анна Григорьевна хотела, чтобы соседи видели: что её сын занимается с учителями. Латынь, арифметика, французский. Учителя приходили, уходили, жалованье получали, а Митя оставался таким же толстым, сонным, ленивым.

Пётр Князев шёл на урок и волновался. Он знал, что опаздывает, он задержался у товарища, и от этого сердце у него сжималось. Он боялся, что Анна Григорьевна гордая, неприступная хозяйка, которая одним взглядом могла уничтожить, может отказать ему в месте. Петя, гимназист шестого класса, худой, лопоухий, с пробивающимися усиками над верхней губой.  

Он побежал, поскользнулся, упал, больно ударился коленом, испачкал в снегу шинель.   Он добежал до дома Кубышкиной, запыхавшись, и позвонил.

Дверь открыла кухарка, сухая и вечно недовольная.

— Опять вы, барин, опаздываете, — заворчала она. — Барыня уж второй раз на часы смотрит. Не ровен час — прогонит, и останетесь без места. Ишь, весь в снегу. Срам-то какой.

Петя виновато пробормотал про гололёд и снял шинель и фуражку.

— Идите уж, идите. Не заставляйте барыню ждать.

Пётр вошёл в гостиную, поклонился. Анна Григорьевна сидела в кресле с книгой — Стендаль, «Красное и чёрное». Она не подняла глаз.

— Вы опоздали на двадцать минут, Пётр Алексеевич, — сказала она ледяным тоном. — В следующий раз я буду искать другого репетитора. Садитесь.

Он сел напротив Мити. Митя, толстый и сонный, грыз сушку и смотрел в потолок. Пётр начал латынь:

— Mensa, mensae, mensam... — но сбился, перепутал падежи. Митя фыркнул и хихикнул в кулак. Пётр покраснел, попробовал снова — опять ошибся. Митя вновь захихикал.

— Тихо, — сказала Анна Григорьевна, холодно взглянув на сына, но её взгляд потеплел, когда она взглянула на Петю.  

Она видела в этом неловком мальчишке своего Жюльена. Только у Стендаля Жюльен был смел, дерзок, а этот — краснел, как барышня. И всё же что-то в нём было: в том, как он опускал ресницы, как сжимал перо, как неловко одёргивал куртку. Она поймала себя на мысли, что хотела бы увидеть его без этой куртки — хотя бы без воротника, с расстёгнутым воротом, с этой тонкой шеей, на которой бьётся жилка. Она представила, как касается этой жилки пальцами — легко, чуть-чуть, — и как он вздрагивает. От этой мысли у неё пересохло во рту. Она отвернулась, взяла книгу, но не читала.

Петя, чувствовал на себе испытующий взгляд Анны Григорьевны. Скрывая смущение он захлопнул латынь и открыл арифметику.

— Давай решать задачу, — начал он бодро, но голос сорвался. — Купец купил сто тридцать восемь аршин чёрного и синего сукна за пятьсот сорок рублей...

Митя зевнул с хрустом:

— Скучно. Зачем купцу считать, если он может продать?

— — Не перебивай, — одёрнул его Пётр и начал объяснять, но запутался в иксах: то вычитал не то, то перепутал цены.

Анна Григорьевна отложила книгу. Она услышала знакомые цифры — сама торговала сукном. Она встала, подошла к столу, взяла дамские, изящные счёты с гранёными костяшками.

Эти счёты она получила в детстве, в подарок от гувернантки — француженки, которая учила её считать: не аршинами и не рублями, а чем-то лёгким, изящным, почти музыкальным. Анна любила их перебирать  не для дела, а так, для себя. Звон был мягкий, стеклянный, как будто где-то далеко играли на клавесине.

-  Позвольте, Пётр Алексеевич. Вы опоздали, вы не знаете латыни, и арифметика у вас не ладится. Смотрите.

Она быстро перебросила костяшки — 690, вычесть 540, остаток 150, разделить на два — 75. Пальцы двигались быстро, привычно, как будто она играла на клавесине что-то, чему не было названия.

— Семьдесят пять аршин чёрного, шестьдесят три — синего. Никаких иксов.

Она усмехнулась и взглянула на Петю с лёгкой иронией. Он сидел, опустив голову. На шее у него выступили красные пятна. Она вдруг заметила, какие у него длинные пальцы — музыкальные, нервные, — и как они дрожат. И ей захотелось взять эти пальцы в свои руки, сжать, почувствовать их дрожь. Она отложила счёты — осторожно, как что-то живое, и сказала:

— Митенька, ступай, занятия окончились.

Митя, обрадованный, выскользнул. Дверь за ним закрылась с лёгким щелчком. В гостиной стало тихо — только часы на стене отсчитывали секунды, да где-то за окном скрипел снег под полозьями. Счёты лежали на столе — тёмный орех, гранёные костяшки, — и в их молчании было что-то выжидающее.

Анна Григорьевна обошла стол и села рядом. Близко. Так близко, что Пётр почувствовал тепло её тела сквозь платье, запах фиалок и чего-то ещё — тёплого, женского, душного. Она взяла его руку — он вздрогнул, но не отнял. Её пальцы были мягкие, гладкие, чуть прохладные. Она погладила его пальцы, сжала их. Медленно, словно пробуя на ощупь. И в этом прикосновении было больше близости, чем в иных объятиях.

— Вы не умеете считать, Пётр Алексеевич, — сказала она ласково, почти шёпотом. — Вы не умеете учить. Если так пойдёт дальше, я найду другого репетитора. Но я не хочу. Вы мне нравитесь.

Она смотрела ему в глаза, и Пётр чувствовал, как сердце бьётся в горле. Её близость, запах фиалок, тёплый, глубокий взгляд — ему было страшно и сладко. Он смотрел на её губы — чуть влажные, полуоткрытые, — и не мог отвести взгляда. Она улыбнулась уголком рта, словно прочитала его мысли. Её рука скользнула выше — по его запястью, к локтю, — и остановилась. Большой палец медленно описал круг на его ладони — как костяшка на счётах, — и Петру показалось, что он слышит этот звон, мягкий, стеклянный, где-то внутри себя. У него пересохло во рту. Он хотел что-то сказать, но не мог — слова застряли где-то в горле, и он только смотрел на неё, как кролик на удава.

— Приходите, завтра в восемь часов, — продолжала она, не отпуская руки. — Я вам сама дам урок на счётах. Научу считать так, чтобы вы не ошибались.

Она наклонилась ближе. Её дыхание коснулось его щеки. Пётр замер. Ему казалось, что ещё произойдёт, что-то. Но она отстранилась и посмотрела на него с той же тёплой обещающей усмешкой.

— А сейчас идите.

Покрасневший Пётр вскочил, неловко собрал книги, и выскочил в прихожую.

Мороз  на улице ударил его в лицо, но он не чувствовал холода. Он шёл по пустой улице и думал о ней. О её руках, о нежных пальцах, о тепле которое исходил от неё. О её голосе, который сначала был стальным, а потом стал мягким, как шёлк. О её взгляде, который он поймал в начале урока — нежный, обещающий, влюблённый.

Анна Григорьевна осталась в гостиной. Она посидела несколько минут, успокаиваясь, и пошла, укладывать спать сына.

В спальне, когда она уже была в постели перед ней встала сцена из книги: сад, липы, лунный свет, Петя, берущий её за руку. Она чувствовала его дрожь, видела испуг. Это был не  Жюльен, это был Петя худенький гимназист с лопоухими ушами и длинными пальцами. Она представила, как эти пальцы касаются её шеи, её плеч, её груди. Как он краснеет и отводит глаза. Как она берёт его руку и кладёт себе на талию. Как учит его всему, всему, не только счётам. Она провела ладонью по своей груди, по животу, по бёдрам.

— Всё как в книге, — прошептала она, засыпая — Я — госпожа де Реналь. А он — мой репетитор.

Тёплый воздух от печи слегка колебал занавески на окне. Двигались тени. Одна костяшка на счётах, которые остались на столе, чуть шевельнулась  сама собой, от этого лёгкого движения воздуха, и звякнула. Один раз. Тихо, стеклянно, как будто где-то далеко нажали клавишу на клавесине. В этом звуке было что-то насмешливое, как будто счёты знали про хозяйку всё — и про Жюльена, и про госпожу де Реналь, и про то, что будет завтра вечером.