Амура Глава 1. Белая фата и черный асфальт

За окнами мелькали огни города, смазываясь в одну сплошную неоновую полосу. Машина летела по ночному шоссе, разрезая темноту, а внутри салона, пропитанного запахом дорогой кожи и его терпкого парфюма, существовала только она и он. Марк сидел за рулем с той спокойной, пугающей уверенностью, которая всегда сводила ее с ума.

-Мой хозяин, — пульсировало в висках. Как же это необычно. И это - мой выбор.

Они встречались с ним урывками в течение полугода — тайные встречи в полупустых кафе, короткие сообщения, которые она удаляла сразу, и взгляды, от которых у нее подкашивались ноги. Она знала его предпочтения, они пугали и притягивали ее. Но она не могла принят это. А потом родители, с их вечными «так надо», настояли на свадьбе с другим — правильным, предсказуемым, безопасным. Безопасным, как скука.

И вот наступил день свадьбы. Тот самый день, где все и случилось. Мысль о произошедшем все еще казалась дикой, нереальной, пульсирующей в висках в такт двигателю. Всего час назад она стояла у алтаря, глядя в лицо скучного, правильного жениха с его заученными, пресными речами. Всего час назад ее жизнь была расписана по пунктам, словно бездушный контракт. А затем, в конце прохода, возник он.

Он появился не как гость. Он ворвался как ураган. Как приговор. В черном костюме, без галстука, с этим его полупрезрительным изгибом губ, он прошел сквозь ряды ошарашенных родственников, даже не взглянув на них, игнорируя возмущенный шепот, и остановился прямо перед ней. Его глаза — стальные, холодные и одновременно обжигающие — впились в нее, и она почувствовала, как мир перестал существовать.

Он смотрел на происходящее с легкой, хищной усмешкой, а потом громко произнес, и его голос разнесся под сводами зала, заставляя всех замереть:

— Довольно комедии, Амура.

Он сказал это голосом, от которого у нее внутри все перевернулось. Тем самым голосом, который она слышала в своих самых постыдных, самых тайных снах. Голосом, который принадлежал только ему.

— Ты же знаешь, что принадлежишь мне. Идем.

Она помнила, как жених судорожно схватил ее за руку, помнила истеричный крик матери, помнила, как мир застыл в звенящем ожидании. А затем она сделала то, что разорвало эту реальность в клочья. Она отдернула руку, и ее пальцы потянулись не к кольцу жениха, а к маленькой коробочке, которую Марк открыл и протянул ей. Там, на бархатной подушке, лежал кожаный ошейник — тонкий, черный, с серебряной гравировкой в виде крошечного, почти незаметного сердечка.

— Вот, возьми, — сказал он тихо, но его голос прозвучал как приказ.

Она медленно взяла его дрожащими пальцами в наступившей гробовой тишине. Кожа казалась прохладной и гладкой, но стоило ей коснуться пряжки, как по телу пробежал электрический разряд. Она надела его на себя. Прямо там. При всех. Ощущение тяжести на шее было странным, непривычным, и до невозможности правильным.

— Раздевайся, приказал он, и в его голосе не было ни тени сомнения.

И, шокируя всех еще больше, она расстегнула молнию на спине своего белого платья. Тяжелая, расшитая бисером ткань с тихим шелестом упала к ее ногам, оставив ее в тонком кружевном белье на виду у сотни человек. Она слышала, как ахнула тетя, как кто-то истерично засмеялся, но ей было все равно. Был только он и его взгляд.

— Снимай все это.

Ей было дико, невыносимо стыдно, но стыд этот смешивался с первобытным, животным восторгом. Она выполнила его приказ. Дрожащими руками она стянула трусики, сняла лифчик и уронила их на пол, оставшись совершенно обнаженной перед разъяренной толпой. А затем она опустилась на колени прямо на ковровую дорожку, не чувствуя боли в коленях, подняла его руку и прикоснулась губами к его длинным, сильным пальцам. Ее собственная свадьба превратилась в спектакль, где она была главной актрисой, и этот спектакль она ставила только для него.

Марк достал из кармана тонкий кожаный поводок и с тихим щелчком защелкнул его на ошейнике. Все загалдели, когда он, слегка потянув за поводок, повел ее на выход. Они скрылись за громко хлопнувшей дверью, оставив позади хаос, крики и разбитые надежды.

Сейчас, сидя в мягком кожаном кресле его автомобиля, она все еще чувствовала на себе взгляды гостей — отвращение, шок, зависть? — и запах его парфюма, который пьянил сильнее любого вина, смешиваясь с ароматом дорогого салона. Она дрожала. Но не от страха. От облегчения. От острого, режущего счастья, что она наконец приняла свой выбор. Сделала его. Без оглядки.

Горячая, липкая влага между ног стала невыносимой. Возбуждение, копившееся годами, разлилось по венам огнем, и она ощутила, как капли стекают по внутренней стороне бедер, пачкая бежевое кожаное сиденье. Она заметила, как Марк перевел взгляд с дороги вниз, на темнеющее влажное пятно, и ее щеки вспыхнули алым румянцем.

— Я… я не могу это контролировать, — выдохнула она, чувствуя себя маленькой, грязной и такой желанной. — Хозяин.

Его губы тронула тонкая, почти неуловимая улыбка — та самая, от которой у нее внутри все сжималось в сладком предвкушении. Не говоря ни слова, он потянулся к бардачку. Замок щелкнул, и он вынул небольшую черную косметичку. Амура смотрела, затаив дыхание, как его длинные, уверенные пальцы расстегивают молнию, извлекая пару гладких, тяжелых пробок из полированного металла. На каждой красовалась изящная гравировка: «М» и «А», переплетенные с крошечными коронами. Сердце пропустило удар. Именные. Ее имя. Его имя. Он заказал их заранее. Знал, что она сбежит. Знал.

— Ты оставила после себя беспорядок, Амура, — произнес он, и его голос, низкий, спокойный, обволакивающий, как патока, проник прямо в ее сознание.

Он бросил ей пачку мягких салфеток и блестящие черные латексные трусики.

— Убери за собой. Насухо. До блеска.

Он сделал паузу, и его стальной взгляд обжег ее, заставляя съежиться под его тяжестью.

— Затем возьми пробки. Ты знаешь, что с ними делать. Я хочу, чтобы ты чувствовала наполненность каждое мгновение. И надень трусы. Чтобы ни капли не пролилось на мои коврики.

У Амуры перехватило дыхание. Пробки. Сейчас. В машине, на полной скорости. Ее пальцы дрожали, когда она взяла салфетку. Аромат кожи, его доминирующий, пьянящий запах, ровный гул мотора — все смешалось в ее голове в один пульсирующий комок. Она послушно, грациозно наклонившись, вытерла сиденье, чувствуя на себе его тяжелый, оценивающий взгляд. Мужчина, за которого она почти вышла, даже не догадывался о таких желаниях. А этот человек знал все. Знал ее лучше, чем она сама.

Марк бросил на нее короткий, испытующий взгляд, от которого она сжалась, чувствуя себя еще более обнаженной и уязвимой. Ей было стыдно, но этот стыд смешивался с животным, первобытным желанием подчиниться, отдаться полностью, без остатка. Она взяла холодный металл пробки и, прикусив губу до боли, приставила ко входу в свое влажное, пульсирующее естество. Глубокий, судорожный вздох — и она медленно, с ощутимым, сладким сопротивлением, ввела ее в себя, чувствуя, как расширяется ее тело, принимая его символ, его собственность. Закрыв глаза, она повторила процедуру со второй пробкой — намного более болезненную, но оттого еще более правильную, ощущая непривычную, тяжелую, но такую желанную наполненность внутри.

Когда она натянула на себя гладкий, тугой латекс, он облепил ее бедра, словно вторая кожа, герметично, плотно закрывая ее от внешнего мира и удерживая внутри металлический холод его подарков.

— Хорошо, выдохнул он, и в этом коротком слове послышалось одобрение, от которого у нее подкосились ноги. Он увидел, как она вжалась спиной в сиденье, пытаясь привыкнуть к инородным предметам внутри, и его глаза на мгновение потемнели.

Амура молчала, чувствуя, как каждый толчок подвески, каждая неровность дороги отзываются внутри нее приятной, острой, сводящей с ума болью. Она откинула голову на мягкий подголовник, и позволила себе просто быть. Быть его. Машина неслась по бесконечной трассе, унося ее от привычного, серого мира в бархатную темноту, где ее ждал только он. И она была готова к этому. Готова к новому дому, новым правилам и новой жизни — там, где над ней есть Хозяин.