Бокс для избранных

В особняке на Большой Морской, среди лепнины и позолоты, среди тяжёлых портьер и мраморных каминов, царил тот особенный, полуночный сумрак, который бывает только в домах, где собираются те, кому нечего скрывать, потому что они уже купили всё — и секреты, и тела, и сам воздух, которым дышат.

Гостиная, превращённая на вечер в подобие античного атриума, была залита мягким, янтарным светом газовых рожков, прикрытых абажурами из розового шёлка. В центре, на паркетном полу, расстелили турецкий ковёр — толстый, ворсистый, с узорами, напоминающими райские сады, — и на этом ковре, словно на алтаре, должно было свершиться то, ради чего собрались эти женщины.

Их было около дюжины. Все — в шелках и бархате, в кружевах и бриллиантах, с веерами в руках и с той особенной, ленивой улыбкой на губах, которая бывает у женщин, знающих, что мир лежит у их ног. Здесь была княгиня Волконская, ещё молодая, с тёмными, цыганскими глазами, и графиня Шереметева, пожилая, грузная, но с таким же жадным, мужским взглядом, как у её покойного супруга. Здесь была баронесса фон Штакельберг, худая, как жердь, с острыми локтями и с глазами, горящими лихорадочным блеском, и мадам Гризо, француженка, жена русского кондитера, которая разбогатела на шоколаде и теперь могла позволить себе всё, что угодно.

Разговоры велись вполголоса, с той особенной, заговорщической интонацией, которая бывает у женщин, задумавших нечто запретное. Нервный смех, звон бокалов с шампанским, скользкие взгляды, которыми они обменивались, ожидая представления.

— Ты уверена, что они согласны? — спросила графиня Шереметева, сжимая пухлыми пальцами ножку бокала.

— Всё решено, — ответила княгиня Волконская, и в её голосе звучала та барская, властная нотка, которая не терпела возражений. — Им хорошо заплатили. Они сделают всё, что мы скажем. И даже больше.

Слуги, немые и бесшумные, как тени, разнесли по столикам закуски — икру, паштеты, маринованные грибы, — и налили в бокалы новое шампанское. Дамы заёрзали на своих креслах, поправляя платья, обнажая кружевные подолы и тонкие, в шёлковых чулках, лодыжки. Одна из них, самая молодая, барышня Пушкина, кузина того самого поэта, что погиб на дуэли, нервно теребила медальон на груди и не сводила глаз с двери, откуда должны были появиться боксёры.

Дверь открылась. Вошли двое.

Они были обнажены, и свет газовых рожков упал на их тела — тела, созданные для боя, для силы, для того, чтобы побеждать. Первый был высок, широк в плечах, с кожей цвета тёмного мёда, с грудью, как у античного героя, и с руками, которые, казалось, могли переломить кость одной лишь хваткой. Его звали Василий, он был с Дона, и на его левом боку, чуть выше талии, тянулся длинный белый шрам — память о казачьей сабле. Второй был ниже, коренастее, с рыжеватым волосом на груди и с ногами, похожими на стволы молодых дубов. Его звали Егор, он был из Тулы, и его глаза, светлые, почти прозрачные, смотрели на дам с той спокойной, нагловатой усмешкой, которая бывает у мужиков, знающих свою силу.

Они были абсолютно нагими, и в этом не было ничего случайного. Их члены, пока ещё покоящиеся, лежали на тёмных, сморщенных яичках, и волосы на лобках, густые и тёмные, контрастировали с бледной кожей остального тела. Дамы, сидевшие в креслах, смотрели на них с тем особым, жадным вниманием, которое нельзя спутать ни с чем. Кто-то прикусил губу, кто-то судорожно выдохнул, кто-то — молодая барышня Пушкина — отодвинула бокал и подалась вперёд, не в силах отвести взгляд от этих тел, от их силы, от их угрожающей, пугающей красоты.

— Великолепно, — сказала княгиня Волконская, и её голос прозвучал в тишине, как звон хрусталя. — Начинайте, господа.

Василий и Егор встали друг напротив друга на ковре. Их тела, смазанные маслом для блеска, засияли при свете, и каждый мускул, каждая жилка, каждая складка кожи были видны дамам, сидевшим вокруг, как зрители в римском амфитеатре. Масло пахло оливками и травами, и этот запах, смешанный с запахами шампанского и духов, щекотал ноздри, пьянил, обещал.

— Бейте, — сказала графиня Шереметева, и её голос был хриплым, почти мужским. — Бейте друг друга. Мы хотим видеть, как вы дерётесь.

Василий поднял руки в стойку. Его кулаки, огромные, как камни, сжались, и бицепсы, тугие и узловатые, вздулись на его руках. Егор оскалился — недобро, по-звериному, — и тоже поднял руки, сгибая их в локтях, готовясь к удару.

Первый удар был стремительным, как полёт камня из пращи. Кулак Василия врезался в плечо Егора, и тот, пошатнувшись, ответил — ударом в грудь, от которого грудные мышцы Василия вздрогнули и пошли рябью. Дамы ахнули. Кто-то захлопал в ладоши, как в опере.

Бой начался. Они двигались по ковру, тяжело ступая босыми ногами, и их тела, сильные и мокрые, сверкали при свете. Удары, глухие и влажные, раздавались в тишине гостиной, и каждый удар рождал в груди дам острую, сладкую волну — смесь страха и восторга, отвращения и желания.

Василий упал на одно колено, и Егор, метнувшись вперёд, нанёс ему удар в живот. Донской казак согнулся, и в этой позе, согнутый, растянувшийся на ковре, он был похож на зверя, которого добивают на охоте. Дамы вскочили с кресел. Их бриллианты блеснули, веера упали на пол, и они, забыв о приличиях, обступили ковёр тесным, жаждущим кольцом.

Но Василий встал. Он встал, и в его глазах, тёмных и злых, вспыхнуло то самое, первобытное, что живёт в мужчинах, когда их унижают. Он кинулся на Егора, и они сцепились в клинче. Их тела — два горячих, мокрых, скользких от масла тела — прижались друг к другу, и дамы, затаив дыхание, видели, как их груди, мощные и мускулистые, трутся о чужие груди, как животы сталкиваются, как бёдра переплетаются в борьбе. Но Василий, перехватив захват, резким движением отшвырнул Егора от себя. Тот отлетел на край ковра, ударился спиной о паркет и замер на мгновение, глотая воздух.

Дамы взвизгнули — от восторга, от страха, от той острой, щекочущей дрожи, которая пробегала по их телам при виде грубой мужской силы. Они видели, как мышцы боксёров вздуваются и сокращаются, как их члены, встряхиваемые каждым движением, наливаются кровью, начинают подниматься, твердеть, становиться видны всем, без утайки.

Егор поднялся, вытирая разбитую губу. Его глаза, светлые и злые, впились в Василия, и в них горела та самая, мужская ненависть, которая делает бой настоящим. Он шагнул вперёд, и его кулак, тяжёлый, как молот, врезался в висок противника.

Василий пошатнулся. Кровь, алая и яркая, брызнула из рассечённой брови и потекла по его лицу, смешиваясь с маслом и потом. Дамы ахнули, и кто-то — молодая барышня Пушкина — прижала ладони к лицу, но не отвела глаз. Она смотрела сквозь пальцы на этого человека, на его обнажённую грудь, на его член, который, несмотря на боль, стоял твёрдо, горячо, вызывающе.

— Стойте! — крикнула княгиня Волконская.

Они замерли, глядя на неё. Она подошла к ним, ступая по ковру, и её туфли, с жемчужными пряжками, коснулись маслянистой ворсы. Она встала между ними, и её платье, чёрное и шуршащее, коснулось их бёдер.

— Хватит, — сказала она, и в голосе её звучало не приказание, а просьба, почти мольба. — Вы были великолепны. Оба. Я хочу посмотреть на вас... на вас обоих... стоящих рядом. Чтобы я видела, какой из вас больше, сильнее, красивее.

Они повиновались. Они встали плечом к плечу, и их тела, два могучих ствола, возвышались перед ней. Их груди, покрытые потом и маслом, вздымались в такт дыханию. Их члены, возбуждённые боем, возбуждённые её близостью, стояли прямо, твёрдо, обнажённо, и она смотрела на них, переводя взгляд с одного на другого.

Она подошла к Василию — медленно, как подходят к дикому зверю, — и коснулась пальцами его груди. Он вздрогнул, но не шевельнулся. Она провела ладонью по его ключице, по шее, спустилась ниже, к соску, и сжала его между пальцев. Он застонал — глухо, низко, как стонет раненый зверь, — и его член дернулся, взметнулся вверх, наливаясь туго, горячо.

Она отошла от него и подошла к Егору. Тот стоял, не сводя с неё глаз, и его тело, коренастое, мощное, с рыжеватым волосом на груди, было напряжено, как стальная пружина. Она положила руку ему на плечо, провела по руке, вниз, к локтю, к запястью. Её пальцы, тонкие и белые, обвели его бицепс, его предплечье, и замерли у самого основания его члена. Она не коснулась его — только провела на волосок от его плоти, и он вздохнул так глубоко, что его грудь выгнулась вперёд, словно прося её руку.

— Хорошие мальчики, — сказала она и отошла от них.

Дамы сидели в креслах, и их руки, сжимающие бокалы, дрожали. Их дыхание было частым, прерывистым, и между ног, там, где шёлк белья касался разгорячённой плоти, было мокро, горячо, невыносимо.

— Вы свободны, — сказала графиня Шереметева, махнув рукой.

Слуги подали боксёрам халаты. Василий и Егор, повернувшись спиной к дамам, вышли из гостиной, и их ягодицы, тугие и мускулистые, сокращались при каждом шаге. Дамы смотрели им вслед, и кто-то из них, баронесса фон Штакельберг, судорожно выдохнула и откинулась на спинку кресла, закрыв глаза.

— Боже мой, — прошептала она, — боже мой, какой вечер.

Княгиня Волконская стояла у окна, глядя на ночной Петербург, и её рука, белая и тонкая, сжимала подоконник с такой силой, что побелели костяшки. Она думала о том, что сегодняшний вечер был только началом. Что завтра — или послезавтра — она прикажет привести их снова. Но тогда она уже не будет просто смотреть. Тогда она прикоснётся. Вкусит. Возьмёт.

— Благодарю вас, господа, — сказала она, повернувшись к воображаемой публике, — за прекрасный вечер.

Но вечер был прекрасен только для тех, кто сидел в креслах. Для тех, кто лежал на ковре — кто бил и принимал удары, кто падал и вставал, кто был зрелищем и товаром, — вечер был иным. Он был тем, что нельзя забыть, нельзя стереть из памяти, потому что плоть помнит всё — каждый удар, каждое прикосновение, каждый взгляд, которым его измерили, взвесили и купили.

Позже, в раздевалке, Василий и Егор стояли друг напротив друга, надевая рубахи. Их тела, ещё мокрые и горячие, ещё помнящие схватку, дрожали от напряжения, которое не нашло выхода. Василий сидел на скамье и прижимал к рассечённой брови мокрую тряпку. Егор стоял у зеркала и рассматривал синяк на боку.

— Хорошо она тебя... — начал Егор и осекся.

— Да ладно, — буркнул Василий. — Деньги-то какие. Ради таких денег я и не такое вытерплю.

Они замолчали. Каждый думал о своём: Василий — о княгине, о её пальцах на своей груди, о её взгляде, в котором было больше власти, чем в любой мужской руке. Егор — о том, как она почти коснулась его, и о том, что если бы она коснулась, он бы не сдержался.

— Завтра, — сказал Егор, не поднимая глаз. — Опять?

— Опять, — ответил Василий. — Куда денешься.

И когда они вышли на морозный воздух, и снег, сухой и колючий, ударил в их разгорячённые лица, они оба думали об одном и том же: что завтра они снова разденутся, снова выйдут на ковёр, и будут бить друг друга, чтобы на них смотрели женщины, которым никогда не будет довольно. И в этом было их проклятие и их единственная, нищая, но настоящая сила.

А дамы, оставшиеся в гостиной, допивали шампанское и обменивались впечатлениями, и их голоса, хмельные и возбуждённые, звучали всё громче, всё откровеннее. Княгиня Волконская сидела в кресле, и её руки, сложенные на коленях, всё ещё дрожали. Она закрыла глаза и увидела перед собой их тела — два сильных, горячих, мужских тела, и в этом видении было столько запретного наслаждения, что она закусила губу, чтобы не застонать вслух.

— Господа, — сказала она, наконец, обращаясь к дамам, — я приглашаю вас к ужину. Мне кажется, нам всем не помешает... освежиться.

Дамы засмеялись — нервно, звонко, как смеются женщины, знающие, что они видели что-то, чего не должны были видеть, и что это знание делает их властными, свободными, опасными.

И когда они пошли к столу, накрытому в соседней столовой, в воздухе всё ещё стоял запах масла, пота, мужской силы и женского, давно сдерживаемого желания, которое только что получило свою первую, сладкую пищу.

----------------------

Больше эротики - на