Тихоня с кафедры

В моей жизни случались разные события, но этот день на кафедре я не забуду никогда, сколько бы времени ни прошло.

Всё началось с того, что меня, как самую младшую и безотказную лаборантку, попросили остаться в пятницу после пар, чтобы помочь разобрать старый архив. Лекции давно закончились, коридоры опустели, и в здании остались только я, завхоз Семён Борисович, два аспиранта — Гриша и Толик, и ещё профессор Вениамин Аркадьевич, который заперся в своём кабинете и, как говорили, работал с документами.

Мы сидели в тесной подсобке без окон, перебирали пыльные папки, и воздух там был настолько спёртый и тяжёлый, что кружилась голова. Пахло старой бумагой и чем-то затхлым, как в погребе. Я была в лёгком платье, потому что с утра собиралась как на обычный день, а не на уборку. Оно постоянно задиралось, когда я наклонялась к нижним полкам, и я ловила на себе быстрые взгляды то Гриши, то Толика.

Сначала всё было тихо и даже скучно. Мужчины лениво переговаривались, шутили что-то между собой, иногда просили подать им ту или иную коробку. Я не придавала значения их смешкам, думала о своём, о том, как быстрее закончить и уехать домой.

Но потом Гриша нашёл в одной из коробок старый порнографический журнал. Он раскрыл его, присвистнул, и Толик тут же придвинулся ближе. Они начали громко ржать, тыкать пальцами в страницы, отпускать пошлые комментарии. Я сделала вид, что ничего не слышу, и продолжала складывать бумаги.

— Слышь, а ты чего такая скромная? — вдруг обратился ко мне завхоз. — Может, поможешь нам разобраться, тут как раз одна на тебя похожа.

Я обернулась и увидела, что он держит журнал раскрытым на странице, где была изображена молодая девушка с длинными волосами и в похожем платье. Только на картинке это платье было задрано до самой шеи, а на лице у неё было написано что-то среднее между болью и удовольствием.

Меня будто обдало жаром, а потом холодом. Я дёрнулась к двери, но завхоз оказался быстрее. Он выставил руку, преграждая путь, и ухмыльнулся. Гриша с Толиком тут же встали у меня за спиной, отрезая отступление. Я оказалась зажата между ними, как в тисках, и почувствовала, как по спине побежали мурашки.

— Не ломайся, — тихо сказал Семён Борисович. — Всё равно никто не придёт. А мы устали, нам разрядка нужна.

Дальше всё происходило как в страшном сне. Меня толкнули на старый диван, который стоял в углу подсобки и был весь в пыли и пятнах. Платье задрали почти сразу, трусики стянули и куда-то забросили. Я пыталась сжать ноги, но Гриша раздвинул их коленом, а Толик уже расстёгивал ширинку. От ужаса я не могла даже закричать, только сдавленно хрипела и мотала головой.

Первым на меня залез Гриша. Он был грубый и жадный, сразу вошёл до упора, не обращая внимания на то, что там было сухо и узко. Я вскрикнула, но он зажал мне рот ладонью и начал быстро и жёстко двигаться. Диван под нами скрипел так, что казалось, сейчас развалится. Толик в это время дрочил, глядя на нас, и бормотал что-то одобрительное. Семён Борисович просто стоял и смотрел, потирая подбородок.

Потом они поменялись. Толик оказался ещё хуже — он перевернул меня на живот, поставил на четвереньки прямо на холодный пол и ворвался сзади с такой силой, что я стукнулась лбом о ножку стеллажа. Перед глазами поплыли круги. Он держал меня за бедра, впиваясь пальцами так, что останутся синяки, и насаживал на себя, громко сопя и матерясь сквозь зубы. Семён Борисович к тому времени тоже расстегнул брюки и, присев передо мной, заставил меня взять его член в рот. Он был толстый, с резким запахом, и я едва не задохнулась, когда он надавил мне на затылок.

Кончали они по очереди. Сперма текла у меня по подбородку, по груди, по бёдрам. Меня тошнило, я давилась и всхлипывала, но никто не обращал на это внимания. Им было весело. Они гоготали, сравнивали, у кого лучше получилось, и договаривались повторить ещё разок.

И вот когда я уже лежала на полу, растерзанная и залитая с ног до головы, скрипнула дверь.

В подсобку вошёл Вениамин Аркадьевич.

Я замерла, не в силах пошевелиться. Профессор остановился на пороге и медленно обвёл взглядом помещение: меня, разбросанные папки, порванные трусики, раскрытый журнал на полу. Гриша с Толиком отступили к стене, делая вид, что они тут ни при чём. Семён Борисович застегнул ширинку и замер, ожидая реакции начальства.

А профессор… он не закричал, не выгнал их, не бросился мне на помощь. Он смотрел на меня так, как смотрят на сломанную вещь. Сверху вниз, с каким-то брезгливым любопытством.

— Ну-с, — произнёс он наконец своим скрипучим голосом. — И что вы тут устроили?

Никто не ответил. Я попыталась прикрыться руками, но руки у меня дрожали и плохо слушались.

— Вениамин Аркадьевич, она сама… — начал было Толик.

— Молчать! — оборвал его профессор. — Сама, не сама — мне безразлично. Но раз уж вы её развлекли, то и мне, старику, не помешает немного отдохнуть.

Я не поверила своим ушам. Думала, это какая-то неудачная шутка. Но профессор не шутил. Он снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула, расстегнул ремень. Его лицо оставалось спокойным, даже скучающим, будто он собирался не насиловать молодую сотрудницу, а проводить плановый осмотр.

— Подними её, — скомандовал он аспирантам.

Меня поставили на колени. Вениамин Аркадьевич подошёл ближе, расстегнул брюки и вынул член. Он был не очень длинный, но толстый и неприятный, с багровой головкой, которая уже поблёскивала от выступившей смазки. Профессор взял меня за подбородок, приподнял лицо и внимательно оглядел.

— Рот открой, — сказал он тихо, но так, что по спине пробежал озноб.

Я замотала головой, но Семён Борисович сзади схватил меня за волосы и запрокинул голову, заставляя разжать челюсти. Профессор вошёл медленно, как будто смакуя каждую секунду. От него пахло старым одеколоном и табаком. Он не торопился, двигался размеренно, заставляя меня облизывать его до bukvoeb. run самого основания. Я задыхалась, слёзы катились по щекам, но он только усмехался.

— Вот так, — бормотал он. — Вот так, послушная девочка. Учись, пока я тебя учу.

Он вынул член, обтер его о мой подбородок и, развернув меня спиной, наклонил к столу. Я упала грудью на холодную столешницу, прямо в старые квитанции. Профессор пристроился сзади и вдруг направил член не во влагалище, а выше. Я взвизгнула, когда его толстая головка уперлась в анус, и попыталась отползти, но Семён Борисович держал меня за плечи.

— Тихо-тихо, — прошептал Вениамин Аркадьевич. — Не дёргайся, иначе будет хуже.

Он надавил сильнее, и я почувствовала, как меня разрывает изнутри. Боль была такой, что перед глазами вспыхнули белые пятна. Профессор застонал и вошёл до конца, а потом начал двигаться — сначала медленно, затем всё быстрее и злее. Стол ходуном ходил подо мной, папки и бумаги сыпались на пол, а я могла только скулить сквозь стиснутые зубы.

Гриша с Толиком смотрели во все глаза. Им, кажется, даже нравилось то, что они видели. Семён Борисович отошёл в сторону и теперь просто наблюдал, засунув руки в карманы.

Профессор кончил внутри, грубо и шумно, вдавив меня в стол так, что я чуть не задохнулась. Потом постоял немного, отдышался и вынул член. По моим ногам снова потекло. Я сползла на пол, не в силах пошевелиться.

— Ну вот и славно, — проговорил Вениамин Аркадьевич, вытираясь носовым платком. — А теперь ты, — он кивнул на Семёна Борисовича, — проследи, чтобы она привела себя в порядок и закрыла кабинет. И запомни, — он вдруг обернулся ко мне, — в понедельник придёшь ко мне в кабинет. У меня для тебя будет ещё одно поручение.

Он ушёл, аккуратно прикрыв за собой дверь. А я осталась лежать на грязном полу, растрёпанная, залитая чужой спермой, и понимала: то, что случилось сегодня, — это ещё не конец.

Это только начало.