Пан Пантер курил довольный... Океан Мокоши

Продолжение к Что сказал дождь((Дождь Вуайер)

Дождь затихал, медленно умирая на моём раскалённом бедре. Моя плоть впитала его, растворив без остатка. Влажная прохлада проникала через приоткрытую дверцу машины Пана, остужая жар тела и горячую, насыщенную тяжесть океана внутри меня.

Пан закурил, и дыхание его постепенно выравнивалось, смешиваясь с дымом. Внутри салона, словно в опустошённом аквариуме, было влажно и терпко. Губы Пана ещё хранили липкость океанского поцелуя. Он прищурился и сделал расслабленно-грациозный полуповорот головы в мою сторону. Глаз излучал: *Тебе нравится, детка, то, что я с тобой сделал? Нравится. Крутая ты сученька.*

Пан Пантер протянул руку ко мне, касаясь останков дождя между разведённых бёдер — языками влаги, увлажнившими внутреннюю поверхность и горку-спуск к нефритовому зёрнышку в преддверии океанских вод. Волны ещё набегали на створчатые берега, отдаваясь утихающими толчками в шёлковых недрах.

Я не двигалась, откинувшись на так тщательно подобранное им кожаное сиденье. Кожа отдавала тепло. Не дерматин, который как пищевая плёнка — только удерживает, не чувствуя тела, его тончайших вибраций; как презерватив — всего лишь оболочка; как полиэтиленовая дешёвая сосиска, которую надо аккуратно вскрыть, прежде чем сварить, иначе кожура прилипнет.

Я скинула туфлю и опустила ступню прямо в мокрую землю. Дождь ещё слабо шёл вслед за моей плотью, постепенно превращаясь в пар. Смешиваясь с дымом сигареты Пана Пантера, он стелился по графитово-чёрному асфальту, по трещинам отблескивающего неона, уходя в лес, в травы, питая и их любовью.

Я не отдавала этому мужчине ничего, что принадлежало мне. Он думал, что берёт тело — роскошную плоть. Я видела его желание — почти звериное, жадное, терзающее, но он хотел быть и по-своему нежным, в своей нарциссичности самца, охотника, который нашёл дичь и теперь курит довольный. Но сквозь его руки, сквозь его дыхание и семя я пропускала то, чего он не видел и не мог увидеть: мой океан не задерживался в его ладонях. Он протекал насквозь — в землю, в корни, в дождевых червей и семечки. Пан Пантер был инструментом. Я была руслом. Дождь был ведомым.

Но я видела и другое: краем глаза, сквозь дым, этот мужчина смотрел, как океан выходит из меня — не из него, из меня, — и в его взгляде мелькало что-то похожее на зависть. Не ко мне. К количеству. Он хотел добрать ещё дичи, усилиться, доказать себе, что он — не русло, а берег. Что он удержит. Но океан гораздо больше, чем просто желание.

Один мужчина сказал мне как-то, что завидует женщинам — потому что в ней сосредоточен космос. Он произнёс это просто, доверительно, и я поверила. Пан Пантер не сказал бы так, ведь космосом не хвастаются, в нем живут оберегая тайну.

Я прочитала твои мысли, Дочь. Ты всё сделала правильно. Осталось добавить каплю благодарности Мне. Скажи этому мужчине, чтобы он достал молоко, которое ты просила его захватить, и пролил его на тебя.

Продолжай держать оголённую ногу — обнажёнными пальцами касающуюся Меня, вросшую в Меня, в эту влажную земляную сырость, подготовленную моим слугой — дождём. Заверши ритуал и смешай семя с молоком и твоим солёным океаном, принося дань Мне — твоей Матери.

Я Мокошь, вечная и верная. Я чёрная и защищающая, как твои тайные телесные желания. Я дарю жизнь и забираю её, чтобы возрождать снова.

Я рожу тебе яблоню, с которой все мои дочери снимают плоды звёздочками-пятицветиями, обозначая мотив, чуть позже названный грехом, — но в нём рождение жизни. Чтобы потом вернуться в Меня, ведь суть жизни в том, чтобы умереть и возродиться, как летние травы сминает снег. Тот же дождь, но в ином обличье. Он утешит, заморозит и сохранит, пока яблочное семя питается Мной, возвращая тлену необходимую дань, и прорастает с первыми лучами весеннего солнца.

Под куполом Отца — синего неба — вы ходите по праху и нерождённым колыбелькам будущих цветов.

Я пряха вашей судьбы и время. Я ласково обнимаю и принимаю в себя уставший биоцикл, чтобы дать питание вам. Вы в моём храме. Этот мир — моя ипостась.

Пока тело древней богини в подземном мире висит на крюке, мир останавливается, и я даю немного прав моему брату — холоду. Когда богиня висит на крюке — не моя ли сестра Инанна, чьё тело шестьдесят дней склёвывали в подземном царстве, пока верхний мир затянуло мхом и бесплодием? Тот же крюк. Тот же спуск вниз, в тлен, в сырость, в мою тёмную утробу. И тот же обратный путь — через боль, через жертву, через кого-то, кто должен остаться, чтобы она могла подняться.

Когда мой муж — Солнце — вновь повернётся ко мне и союз опоит этот райский сад, вы, цветы, ненадолго оторванные от земли, будете резать и биться в ритме вселенной.

Вы — цветы моей земли. Корнями вы вросли в Меня, а над землёй парите, и вам кажется, что можно оторваться — расправить лепестки и уйти в воздух, в синеву, к Отцу. Но есть тяжесть, которую я вплела в ваши кости, когда лепила вас из глины и слёз. Вы зовёте её гравитацией. Я зову её любовью, которая не отпускает. Цветок не может летать, потому что стебель крепок, и Меня, из которой он растёт, нельзя бросить, не сломав себя. Вы парите над землёй, но всегда — надо Мной, всегда — в моём поле, всегда — в моей орбите. И даже когда вам кажется, что вы падаете — вы возвращаетесь.

Пан Пантер всё ещё курил, довольный. Океан уже не помнил его рук.

13.09.26