Горько-сладкое блюдо 3 Наваждение

Горько-сладкое блюдо 3 Наваждение

Об одном происшедшем там, я должен поведать особо. Задумался: кому, собственно, должен? Кому-то? Себе? Герою рассказа? Ответ на вопрос не придумал. Без него обойдемся. Не на все вопросы ответы нужны. Словом, проехав, поехали, точнее, двинули, короче, погнали. Извините, что-то я заболтался. Потому, вероятно, что не знаю, с чего бы начать. Попробую так.

Профессор своих юных любовников смаковал.

Слухи об этом достигли моих ушей сразу же, как в не слишком роскошных стенах местного универа я появился. Вместе со слухами в уши и глаза мои удостоились лицезреть. Высокий тонкий мужчина лет сорока пяти, может, чуть старше, одетый безукоризненно: костюм одного и того же фасона весьма элегантный, цвет по сезону — от темно-синего до светло-бежевого, остальное понятно.

Предысторию отношений, хотя часто она самой истории интересней, рассказывать большого смысла не вижу. Профессор — студент: не понятно? Тем более, если он на меня, а я на него, как говорится, глаз положил. При первой встрече случайной таким кипятком друг друга обдали — только держись!

Словом, после первого кипятка в коридоре через несколько дней — предлог, как быстро нашелся, так же быстро забылся — я стоял перед ним, как на экзамене, и он, предложив присесть рядом с собой, голосом, возражения совершенно не терпящим, попросил меня штанины чуть подтянуть. Уж чего-чего, а этого не ожидал. Я был не мальчик, кое-каких мужских странностей навидался, но внимательно рассматривать мои волосатые ноги от лодыжек почти до колен, такое было впервые. Потом, перескакивая, попросив рубашку поднять, он внимательно рассматривал дорожку, которую именовать принято ****ской, из глубины моих семейных трусов до пупка. Затем последовало изучение волосатых потных подмышек. Тут уж кроме глаз пошел в дело и нос: высматривая, профессор, вынюхивал, а вынюхивая, высматривал. Видя мое удивление и то возникающее, то пропадающее вздутие между ног, он процесс визуального обладания слегка сократил и ускорил, но и тогда он показался мне невозможнейшей вечностью. Велев расстаться с одеждами, семейные белые в синий цветочек попросил оставить на месте. Он то отсылал меня отойти на пару шагов, словно снимал общий план — я даже подумал, нет ли где камеры — то приближал, будто крупный снимая. Трусы мои, понятно, топорщились.

На его месте любой, включая меня самого, давно бы сорвал эти цветочки и использовал пацана по прямому его назначению. Любой. Но он не был любым. Он меня смаковал. По назначению — с этим каждый дурак, если у него даже плохо стоит, справится, по крайней мере, на троечку. Мой профессор экзамен не сдавал, он его принимал. Повторю еще раз: глазами. Забыл и носом добавить.

Еще забыл заметить, все обстояло беззвучно. Он руководил процессом глазами, на крайний случай жесты приберегая. Мое настроение чувствовал очень даже прекрасно. Подбадривая уставшего голого растерянного пацана, он поднимал левую бровь, будто подмигивал, приоткрывая рот, кончик языка миру, то есть мне, его представителю, являл очень даже прельстительно.

По мере визуального смакования и он расставался с частью одежды. К моему удивлению, начал не с галстука и не с носок — с брюк начал профессор. Так что, когда я в цветочках предстал, он сидел в пиджаке с галстуком и без плавок, которые как-то одной рукой единым махом сдернул с чресл, обнажая сморщенное вроде птенца: где клюв, где остальное — не разобрать. Вокруг птенца было все тщательно выбрито — подумал, может, и свою густую рощу убрать, в крайнем случае, ее пушистость укоротить.

Гляжу, рассматриваю профессорские интимности, подумываю, что же ими делать умеет, а он меня поворачивает и медленно-медленно с попы трусы опускает. И что там высматривать? Дерг — все как на ладони, расставляй и вставляй. Так потом делали, когда меня сзади имели, так и я поступал, трахая сзади.

Но ни я, ни меня не смаковали. В этом все дело. Меня разглядывали, меня изучали, меня глазами любили.

Мой и профессорский взгляды, несмотря на всю дикую невозможность этого, переплелись, предвещая скорое потных тел переплетенье.

Я это чувствовал. Ни слов, ни взгляда, ни жеста — задом стоял — каким-то непонятным образом вдруг ощутил: согнись и раздвинь, и обращенье услышал — милый мой мальчик. Далее — больше. Лаская мокрые жопные предпещерные мои волоски, он ввел в мою дырочку палец, тщательно смазал ее и передом избушку на двух ногах волосатых к себе повернул, предварительно понюхав потную промежность, источающую желание.

И тут случилось невероятное, даже в наваждении совсем невозможное. Моя доселе нетронутая, никем не познанная, даже божественной тенью, пещера наполнилась разбухающим, стены ее раздвигающим твердым и влажным блаженством, и одновременно, что было вопреки всем законам, вопреки здравому смыслу, это блаженство росло перед моими глазами, соблазняя взять его в рот и сосать, лизать языком, добывая, как пчелы нектар, счастье невиданное, невозможное, нестерпимое, потеряв которое, будешь всю жизнь, если же уцелеешь, искать и не сможешь найти.

Как, переводя на язык доступной банальности, эта гроздь, подобная виноградной, могла быть и сзади, внизу, и спереди, вверху, на уровне рта, и, кажется, где-то еще, чему названия я не ведаю? Как? Непонятно. Однако была! Она пахла! Она твердела и расширялась! Гриб, короной венчающий разбухающее, сперва розовел, а затем наливался оттенками красного от светло-алого до темно-багрового. Мои губы его охватили, мой язык красное это лизал, и моя пещера под натиском его разбухала.

Что это было? Наваждение, что же еще.

А тем временем его гениталии по-прежнему нежным птенчиком примостились у него между ног совсем-совсем безволосых. То ли брил, то ли были они безволосыми от природы.

Тем временем наваждение продолжалось. Ни звука, движения ни единого. Один только все умеющий, все одолевающий таинственный взгляд, которым он, будто бы языком, лизал багровую от напряжения залупу мою, катал яйца рукой и останавливался на пороге взрыва, который случится через минуту.

Наваждение. Он кончает мне в попу. Я от руки его на пол. Чему свидетельство мокрое сзади и белесая лужица.

Так продолжалось до самого окончания универа. Иных, кроме описанных, отношений у меня с профессором не было. А тайну тех, что сложились, как ни пытаюсь разгадать, не удается.

Кстати, пиджак, рубашку и галстук профессор никогда не снимал.

Вот, думаю, вспоминая. Может, такое хоть раз в жизни должно с каждым произойти? Хоть единственный раз должен ведь чёрный монах промелькнуть.

Не могу простить себе, что даже не попытался узнать, а как у других с моим профессором происходит. Вокруг него студентов, и не только их, много крутилось.

В ком была собака зарыта? В нём или во мне?