Мастерская

Байк сдох на выезде из города, с кашлем и плевком сизого дыма. Я успел сползти на обочину, выругаться вслух и даже пнуть ни в чём не повинное колесо, хотя с самого начала было ясно: дело не в колесе. Через полчаса бесплодных ковыряний в карбюраторе я признал поражение и двинулся вдоль трассы туда, где, по словам карты, был поселок с многообещающим названием «Ремонт». Звучало как издёвка.

Мастерская нашлась сразу за покосившимся указателем — длинный ангар из рифлёного железа, перед ним — ржавый остов «газели» и несколько мотоциклов разной степени безнадёжности. Внутри пахло машинным маслом, старой резиной и нагретым металлом, и в этом запахе было что-то странно успокаивающее, как в запахе осеннего леса.

Хозяйка стояла ко мне спиной, склонившись над верстаком. На вид ей было около тридцати пяти — сорока, из тех женщин, кого возраст не красит и не уродует, а просто укладывает в плотную, ладную форму. Рабочий комбинезон спущен до пояса, рукава завязаны на бёдрах, под ним — простая серая майка, потемневшая на спине от пота. Руки по локоть в машинном масле. Коротко стриженные тёмные волосы были собраны сзади в небрежный хвостик, и из-под косынки на шее блестела тонкая дорожка пота.

— Закрыто, — бросила она, не оборачиваясь.

— У меня байк на въезде сдох, — сказал я. — Готов заплатить.

— Всё готовы, пока жопа не припечёт. — Она выпрямилась и повернулась.

Лицо у неё было, как и весь облик, — без косметики, обветренное, с твёрдым подбородком и тёмными, чуть прищуренными глазами, в которых читался не отказ, а скорее скука. Она вытерла руки о тряпку, висевшую на поясе, и оглядела меня с ног до головы, как смотрят на незнакомую деталь, решая, стоит ли браться.

— Денег не надо, — сказала она наконец. — Мне завтра надо крышу над пристройкой перекрыть. Поможешь — посмотрю твоего зверя.

Я не стал спорить. Уже через час я таскал листы старого кровельного железа, обливаясь потом, а она работала рядом — молча, быстро, без лишних движений. Между нами с самого начала не было ни вежливых расспросов, ни дорожной болтовни, только короткие команды: «Держи», «Ниже», «Закрепляй». И в этой грубой деловитости было даже больше доверия, чем в иных долгих разговорах.

Вечером она загнала мой байк в мастерскую и, присев на корточки, долго смотрела на двигатель. Я стоял в дверях, курил и смотрел на неё. Майка снова потемнела на спине, а когда она наклонялась, в вырезе открывалась ложбинка между грудей, по которой бежала тонкая струйка пота. Я перевёл взгляд на ржавую балку под потолком, но легче не стало.

— До завтра не сделаю, — сказала она, не поднимая головы. — Можешь переночевать здесь. Душ есть.

Душ оказался самодельной кабинкой в углу мастерской, из тех, где струя воды то ледяная, то кипяток. Я стоял, подставив голову, когда услышал, как открылась дверь. Она вошла без стука, в том же комбинезоне, и бросила мне чистое полотенце на крючок.

— Спину потереть? — спросила она так, будто предлагала подержать крышку капота.

Я повернулся. Она смотрела прямо, без улыбки, но в глазах стояло то самое выражение, какое бывает у человека, который давно всё решил и не видит смысла тянуть. Комбинезон сполз с её плеч, майка улетела на пол. Вода шумела по железу, но сквозь этот шум я слышал её дыхание — спокойное, почти деловое.

Мы сошлись под струями, мокрые и скользкие. Она первая положила ладони мне на грудь, провела вниз, по животу, обхватила член — без игривости, а как берутся за рукоять инструмента, — и сделала несколько резких движений, не отводя взгляда. Я рванул её к себе, впился в губы, и она ответила не нежно, а с той же грубой жадностью, с какой до этого водила ключом по резьбе. Вкус у неё был солёный, а кожа пахла бензином.

Я прижал её к кафельной стене, приподнял под ягодицы и вошёл сразу, без долгих ласк. Она охнула, закинула ноги мне на поясницу и вцепилась пальцами в мои плечи, а потом начала двигаться со мной в одном темпе, как будто мы всю жизнь работали в паре. Вода лилась между нашими телами, делая каждое касание ещё более скользким, ещё более жарким. Я двигался резко, она — так же, и вскоре мы сбились с ритма, как сбиваются с дыхания, и это было лучше всякой нежности. Тут она кончила, вскрикнув сквозь зубы, и тут же, не дав мне выйти, зашептала что-то требовательное, отчего я взорвался внутри неё, уткнувшись лицом в мокрую шею.

Мы сползли на пол, прямо под струи, и долго сидели, тяжело дыша. Вода всё шумела, в мастерской пахло паром и чем-то кисловатым — то ли ржавчиной, то ли нами.

Она не дала мне отдышаться. Повернула голову, посмотрела исподлобья и вдруг, уперевшись ладонью мне в грудь, толкнула к стене. Я не сопротивлялся — после всего, что произошло, силы кончились, осталась только вязкая, тёплая пустота внизу живота.

— Теперь сюда, — сказала она низким, севшим голосом и, приподнявшись, села на край деревянной лавки, что стояла у стены. Раздвинула бёдра, откинулась назад, опершись руками, и посмотрела на меня сверху вниз. Взгляд был всё тот же — прямой, хозяйский, без тени смущения.

Я опустился перед ней на колени. Пол подо мной был шершавый, в воде, но я уже не чувствовал холода. Она взяла меня за волосы на затылке и потянула к себе, не грубо, но требовательно, как показывают собаке, где именно должна быть её морда.

От неё пахло водой, мылом и той самой кисловатой сыростью, что стояла во всей мастерской. Я провёл языком по внутренней стороне бедра, почувствовал, как дрогнула кожа, и тогда вошёл ртом сразу, без осторожных ласк. Она дёрнулась, зашипела сквозь зубы и намотала мои волосы на кулак.

— Языком поработай, — сказала она, и это прозвучало как приказ.

Я подчинился. Стал работать языком быстро, с нажимом, прижимая её к лавке одной рукой поперёк живота. Она задышала громче, потом застонала — так низко, и этот звук прошёл у меня по позвоночнику, как разряд. Я ввёл в неё два пальца и стал двигать ими в такт языку. Она сжала бёдрами мою голову, и я bukvoeb. run почувствовал, как её пальцы на затылке сжались ещё сильнее. Стон перешёл в хрип, тело выгнулось, задрожало, и она кончила так мощно, что на несколько секунд я почти не мог дышать — только держал её за бёдра и ждал, пока отпустит.

Потом она обмякла, разжала пальцы и, не глядя на меня, встала. Прошла к душу, выключила воду и, бросив через плечо «вытрись», вышла из кабинки, оставив меня на мокром полу.

Я поднялся не сразу. Во рту всё ещё был её вкус, и он не смывался слюной. Накинув полотенце, я вышел в мастерскую. Она уже натянула майку, стояла у верстака и сосредоточенно крутила что-то в руках, как будто меня вовсе не было.

Ночь я провёл на старом диване в углу, под шум дождя, что барабанил по железной крыше. Спал дёргано, просыпаясь от каждого вздоха ветра. А утром, когда вышел, байк уже стоял у ворот — вымытый, починенный. Её не было. Только записка на верстаке: «Будет нужен ремонт — заезжай».

Я завёл мотор и выехал на пустую трассу. Ветер бил в лицо, но внутри было не спокойно и не радостно. Я чувствовал себя так, будто из меня вынули какую-то деталь, смазали и поставили обратно, но уже не так, как было. Она взяла что хотела — моё тело, мою силу, мой рот, — и вернула меня дороге, как возвращают заказчику готовый агрегат. В этом не было зла. Было что-то честнее и потому обиднее.

Я прибавил газу. Мотор ревел ровно. Байк был в порядке.

Чего нельзя было сказать обо мне.