Как вот Мадонне всё вот это вот всё объяснить?

Много всего написавшая за свою жизнь Екатерина Великая всё же не осмелилась доверить бумаге свои впечатления от краткого разговора с Емельяном Пугачевым и если бы не легкомыслие её последнего любовника Платона Зубова, по пьянке не умевшего сдерживать язык, то сия презанимательная история осталась бы неизвестной современникам, но есть ещё люди, которым дорого просвещение в России, потому коала достиг и превозмог. Короче, дело было так.

- Хочет тебе лично покаяться, - буркнул недовольный Зубов, нарезаясь пенной романеей, чего, и он это прекрасно знал, так не терпела его сановная любовница, - но я бы не советовал. Со зверями никаких бесед быть не может.

Екатерина внимательно посмотрела на него сквозь лорнет, сложенный щелчком, хотя ей больше всего хотелось ударить им с размаху по этой красивой голове.

- Лишь Светлейший мог вмешиваться в государственные дела, - произнесла она, убирая сложенный лорнет в ридикюль, - остальным Бог ума не дал.

- Многовато было их у тебя, матушка, - дерзил Зубов, понимая свою исключительность в глазах этой престарелой правительницы.

Ничего не ответив, Екатерина вместе с камер - фрейлиной Перекусихиной отправилась в равелин, где в сырых подвалах содержалась верхушка казацкого бунта, дожидаясь казни. Дверь жутко заскрипела. За дверью лежал на нарах истерзанный бородач с бешеными глазами. Войдя в камеру, Екатерина села на нары, подобрав пышный подол платья. Казак смотрел на неё, усмехаясь.

- О чём говорить хотел ? - спросила императрица. - Помилования, надеюсь, выпрашивать не будешь, сам понимаешь, что по делам твоим лишь смертная казнь тебе будет.

Пугачев рассмеялся.

- Всё - то вы про казни и пытки, ничего другого в вашем Петербурге вам в голову и не приходит. А ты в душу мне загляни.

Екатерина развеселилась. Щёлкнув замочком ридикюля, достала лорнет и приставила к свои голубым глазам.

- И что у тебя там ? - поинтересовалась она, снова убирая лорнет в ридикюль.

- Мысль, - глухо произнёс казак. - Что и через разбой правды достичь можно.

- Это какой же ? - раздражённо спросила Екатерина, вставая. Больше всего её злила явная неустрашимость уже приговорённого, его глаза не боялись, а кривая ухмылка бесила наособицу.

- Одна она у нас, - ответил Пугачев, поворачиваясь к императрице задом и утыкаясь бородой в сырую стену каземата. - Народная. Тебе не понять.

Вернувшись в Эрмитаж, Екатерина приставала к пьяному Зубову, пытаясь разобраться в этом странном русском народе. Любовник мычал хмельным делом, а затем выдал :

- Да просто всё ! Русские считают народом лишь чернь, причём, что самое смешное, стоит кому из черни немного приподняться и разбогатеть, так такой нувориш сразу перестаёт быть народом.

Оглушённая народной правдой Екатерина села за стол и своей рукой переписала Монтескьё, благоразумно считая, что русский народ никто и никогда не поймёт.