Мужчины. Тематика: Как возбудить мужчину по телефону

Бар был аквариумом янтарного света. Двое мужчин сидели под телевизионным мерцанием футбола - того грубого, но прекрасного балета, где мускулы и грязь сплетаются в ритуал. Лев пил ржаной виски. Сэм - джин с тоником. Говорили об офсайдах. Слова были лишь тонкой скорлупой; под ней созревало иное.

- Ты играл? - спросил Лев, и в голосе его было то тягучее любопытство, с каким коллекционер рассматривает редкую бабочку.

- Никогда хорошо, - ответил Сэм, и кончики ушей его стали розовыми, как крылья утреннего мотылька.

- Я не о том спросил.

Сэм поднял глаза - ясные, влажные, с той синевой, что бывает у горных озёр перед закатом. Лев улыбнулся. Он уже знал. Знал с той секунды, как Сэм переступил порог, - по той особенной, девственной неуклюжести, по тому, как он сжимал стакан, будто впервые держал стекло.

Бутылка опустела. Лев встал, положил на стойку купюру и коснулся запястья Сэма - легко, почти невесомо, как касаются крыла мотылька.

- Идём, - сказал он. Не приказ. Приглашение.

Сэм пошёл - как луна идёт за ночным светилом, как река идёт к морю, не зная, но чуя солёную неизбежность.

Квартира пахла книгами, старой кожей и табаком. Невелика, но в ней таилась та странная уютность, что бывает у людей, живущих одиноко и достойно. На стене - репродукция Боттичелли: ангел с прозрачными крыльями.

Лев зажёг свечу. Свет её был живой, трепещущий - он танцевал на стенах, как душа умершего мотылька.

Сэм стоял у порога, бледный, тонкий, с дрожащими пальцами. Лев подошёл медленно, как подходят к дикой птице, которую не хотят спугнуть.

- Ты нетронутый, - сказал Лев.

Не вопрос. Констатация. Сэм кивнул. В горле его билась маленькая птица - пульс, слышный даже свече.

- Я ждал, - прошептал он. - Сам не знал чего. Теперь знаю.

Лев поцеловал его. Медленно. Как читают первую строку любимого стихотворения, которую знают наизусть, но каждый раз открывают заново. Губы встретились - сухие и влажные, прохладные и горячие, - и в этом поцелуе было всё: первый снег, последний лист, запах мокрой земли после дождя.

Сэм раскрыл рот, как цветок раскрывает лепестки навстречу солнцу. Язык Льва вошёл в него нежно, испытующе, как входят в храм, в котором не были, но мечтали всю жизнь. Сэм застонал - тихо, как стонет виолончель под пальцами неумелого, но страстного музыканта.

Лев раздевал его медленно, как снимают покровы со священной реликвии. Сначала рубашка - белая, тонкая, с перламутровыми пуговицами, каждая - маленькая планета. Потом брюки - лёгкие, как летнее облако. Потом бельё - простое, хлопковое, почти детское.

Сэм стоял перед ним нагой, в трепетном свете свечи. Тело его было не телом, а поэмой: бледные плечи, тонкая талия, бёдра - округлые и упругие, как молодые яблоки, и между ними - этот бледный, трогательный стебель желания, уже поднявший голову к небу.

Лев опустился на колени. Он поцеловал живот Сэма - впалый, тёплый, с дорожкой волос, бегущей вниз, к сокровенному. Потом - бедро, внутреннюю его сторону, где кожа была нежной, как лепесток камелии. Сэм вздрогнул. Руки его легли на голову Льва - неуверенно, почти благоговейно.

Лев взял в рот его член. Медленно. Сначала - только головку, солоноватую, пахнущую морем и юностью. Потом - глубже, всю длину, горячую, пульсирующую, живую. Сэм задохнулся. Пальцы его вцепились в волосы Льва - не в боль, а в мольбу.

Лев работал ртом нежно, ритмично, как искусный пловец в тёплой воде, - языком обводил, губами сжимал, горлом принимал. Сэм сходил с ума. Из груди его вырывались звуки - высокие, почти женские, полные такой муки и такого блаженства, что свеча, казалось, дрожала им в такт.

- Я сейчас... - выдохнул Сэм.

- Не торопись, - прошептал Лев, отрываясь на мгновение. - Я хочу почувствовать тебя всю.

И снова взял в рот - глубже, быстрее. Сэм кончил с криком, в котором смешались боль и восторг. Сперма его была горячей, густой, сладковатой - она залила горло Льва, и Лев проглотил её, как глотают причастие, с благоговением и без остатка.

Сэм упал на кровать, обессиленный, мокрый от пота и слёз. Лев поднялся, провёл рукой по рту. На пальцах осталась белая, вязкая влага. Он облизнул их, не сводя глаз с Сэма.

- Теперь ты - мой, - сказал Лев, но в голосе его не было собственничества. Была нежность. Та странная, почти материнская нежность, которую мужчины чувствуют только к тому, кого сделали своим.

Лев разделся сам. Тело его было телом атлета: широкие плечи, мощная грудь, твёрдый живот, и между ног - член, толстый, длинный, уже напряжённый, блестящий от влаги, которой Лев смазал его перед тем, как лечь на Сэма.

Он лёг. Прижался всем телом. Кожа к коже. Грудь к груди. Сердце к сердцу. И поцеловал Сэма снова - долго, медленно, впитывая его дыхание, его испуг, его доверие.

- Я буду нежным, - прошептал Лев, касаясь губами века Сэма, его скулы, его ключицы. - Но тебе будет больно. Это - как первая любовь. Она всегда болит.

Сэм кивнул. Он раскинул ноги - узкие, дрожащие, с бледной кожей на внутренней стороне бёдер. Лев провёл пальцами по его животу, собрал остатки спермы, ещё не высохшей, и смазал ею вход в Сэма - тот маленький, девственный, сжатый от страха бутон.

- Дыши, - сказал Лев. - Медленно. Как я.

И вошёл пальцем. Один. Медленно. Сэм вскрикнул - не от боли, от неожиданности. Потом - двумя. Сэм застонал, но бёдра его подались вперёд, принимая, ищущие, голодные.

- Ещё, - прошептал Сэм. - Я хочу всего тебя.

Лев улыбнулся - той редкой, кривой улыбкой, что появляется только в самые сокровенные моменты. Он приставил головку члена к сжатому кольцу. Надавил. Медленно. Как входят в холодную воду - сначала пальцы ног, потом щиколотки, потом всё тело.

И вот - первый дюйм. Головка, тёплая, шёлковая на ощупь, раздвинула тугие мышцы. Сэм почувствовал это как взрыв - не как боль, нет, как нечто большее: как будто внутрь него влился расплавленный свет. Кольцо сжалось вокруг головки, обхватило её - плотно, почти испуганно, - и в этом сжатии была такая острота, такая полнота бытия, что Сэм перестал дышать.

Он ощутил каждый микрон этой головки - её бархатистый венец, её нежную щёлочку, её теплоту, которая была горячее его собственной крови. И когда Лев чуть отодвинулся и снова надавил, головка вошла глубже - и Сэм почувствовал, как его внутренние стенки, влажные, бархатные, начинают раскрываться, как лепестки ночного цветка, принимая эту вторгшуюся жизнь.

Член Льва был как живое существо - он дышал, пульсировал, рос внутри Сэма. Каждый миллиметр его продвижения был событием: сначала - узкая часть под головкой, затем - ствол, тёплый, твёрдый, с выступающими венами, которые Сэм чувствовал как выпуклые дорожки на бархате; они терлись о его внутренние стены, вызывая электрические разряды, бегущие по позвоночнику.

Лев вошёл на половину. Замер. Сэм чувствовал, как член заполняет его - не просто физически, а метафизически, как будто в нём, в самой середине его существа, вырос столп, соединяющий землю и небо. Это ощущение было оглушительным: полнота, тяжесть, инородность, которая мгновенно стала родной. Стенки Сэма привыкали, обволакивали члена, сжимались и расслаблялись в такт его пульсации, и каждая пульсация посылала в мозг Сэма волну - тёплую, тягучую, как мёд.

- Всё, - прошептал Лев. - Я сейчас - весь.

И он вошёл до основания. До конца. До упора.

Сэм закричал - громко, отчаянно, и в этом крике была вся вселенная. Он почувствовал, как головка члена коснулась чего-то глубокого, самого сокровенного - какой-то внутренней точки, о которой он не знал, но которая оказалась центром его существа. Это касание было одновременно болезненным и блаженным, как удар молнии, которая не убивает, а превращает в свет.

Член внутри него теперь был не просто членом. Он был стержнем, на котором держалось всё. Сэм чувствовал его полностью: тяжесть яичек, бьющихся о его ягодицы; толстый ствол, распирающий его изнутри; головку, которая чуть изгибалась, ища самый сладкий угол; вены, пульсирующие в такт сердцу Льва. Каждое движение Льва - даже самое микроскопическое - отдавалось внутри Сэма как подземный толчок.

Когда Лев начал двигаться - медленно, плавно, - мир для Сэма схлопнулся до одной точки. Он чувствовал, как член выходит - и каждая стенка, каждая складка его нутра провожает его, сжимается, не хочет отпускать. И как член входит снова - раздвигая, заполняя, наполняя до краёв, до самой гортани, до слёз. Трение было влажным, горячим, почти огненным, но это был тот огонь, что не жжёт, а согревает изнутри, как глоток коньяка в зимнюю ночь.

Сэм чувствовал, как его собственные мышцы - непроизвольно, жадно - обхватывают члена, то сжимаясь, то расслабляясь, создавая ритм, который был древнее музыки. Он слышал влажный звук - тихое, неприличное чавканье, - но оно не казалось ему пошлым; оно было звуком их соединения, их слияния, их общей плоти.

Глубже. Ещё глубже. Лев менял угол - и вот головка начала давить на ту самую точку, простату, и Сэма накрыла волна такого наслаждения, что он увидел звёзды даже сквозь закрытые веки. Он чувствовал, как член Льва касается этого маленького орешка внутри него - и каждый раз, когда касание происходило, по телу Сэма пробегала судорога, предвестница оргазма, но оргазм не наступал, он только вибрировал на грани, как струна, которую ведут к пределу, но не рвут.

Лев двигался быстрее. Член его стал твёрже, горячее, - и Сэм чувствовал эту перемену: как набухают вены, как головка расширяется, как всё внутри Льва собирается в точку, готовую взорваться. И это чувство - предчувствие семени, которое вот-вот изольётся в него, - было для Сэма слаще всего, что он знал. Он хотел этой теплоты, этой влаги, этого знака собственности и любви.

- В меня, - прошептал Сэм, чувствуя, как член начинает пульсировать особенно сильно. - Всё. Всё до капли.

И Лев кончил.

Сэм почувствовал это как фонтан - как горячий, обильный поток, который хлынул из головки и разлился по его внутренностям. Каждая струя была отдельным событием: первая - самая сильная, ударила в самую глубокую точку и разлилась теплом по всему низу живота; вторая - пошла по стенкам, смазывая их, делая скользкими; третья, четвёртая - заполняли каждую складку, каждую бороздку, как вода заполняет трещины в сухой земле.

Сэм чувствовал эту сперму - густую, тягучую, ещё горячую от тела Льва, - она растекалась внутри него, окутывала члена, смешивалась с его собственным соком. И это ощущение наполненности, полноты, влажности - оно запустило его собственный оргазм. Он кончил без прикосновений - от одного лишь чувства того, как сперма Льва заливает его изнутри, как член Льва пульсирует, изливая последние капли. Его собственное семя выплеснулось на их животы - белое, густое, смешанное с потом и слезами, - и в этот момент Сэм почувствовал себя небом, которое принимает дождь, и землёй, которая этот дождь впитывает.

Лев не вышел. Он остался внутри - полумягкий, ещё тёплый, всё ещё ощутимый как инородное тело, но уже родное, уже часть Сэма. Сперма медленно вытекала вокруг основания члена - вязкая, тёплая, белая, - и Сэм чувствовал, как она стекает по его ягодицам, по внутренней стороне бедра, оставляя влажную дорожку на простыне.

Он лежал, придавленный тяжестью Льва, и внутри него всё ещё жило ощущение члена - его форма, его размер, его пульсация, уже затихающая. Стенки его медленно сжимались, как бы прощаясь, запоминая каждую вену, каждый изгиб. И это воспоминание было физическим - Сэм мог бы нарисовать этот член по одной лишь внутренней карте, которую его тело только что создало.

- Ты всё ещё во мне, - прошептал Сэм. Голос его был мокрым от слёз, но в нём не было боли. Только удивление. Только благодарность.

- Я всегда буду в тебе, - ответил Лев. Он поцеловал Сэма в висок, в уголок губ, в мокрую щёку. - Ты теперь носишь меня внутри. Каждый раз, когда ты сядешь, когда шагнёшь, когда просто вздохнёшь, - ты вспомнишь эту тяжесть, это тепло, эту наполненность.

Сэм закрыл глаза. И правда - он чувствовал. Даже когда член уже вышел, когда Лев отодвинулся и лёг рядом, - ощущение осталось. Оно было как эхо, как отпечаток пальца на мягкой глине: внутри, в самой середине, жило тепло, жила лёгкая распирающая боль, жила память о том, как его наполнили до краёв.

Сперма вытекала из него теперь уже свободно - тёплой, липкой лужей, которая пропитывала простыню и пахла морем, солью и чем-то сладким, почти цветочным. Лев провёл пальцем по этому следу, собрал капельку и поднёс к губам Сэма.

- Попробуй, - сказал он. - Вкус любви.

Сэм лизнул палец. Вкус был странным - солоноватым, металлическим, с оттенком собственного тела. Но он проглотил.

Они лежали в темноте. Свеча догорела. Город за окном сверкал далёкими огнями - равнодушный, холодный. Но в этой маленькой комнате было всё: первый поцелуй, первый крик, первый оргазм, первая сперма, первая любовь.

Лев закурил. Сэм взял сигарету из его пальцев, затянулся - неумело, кашлянул. Лев засмеялся - низко, глухо, как гром в горах.

- Завтра, - сказал Лев, - я покажу тебе, как курить по-настоящему. И как любить по-настоящему.

- А сегодня? - спросил Сэм.

- Сегодня ты уже знаешь.

Лев положил голову Сэма себе на грудь. Погладил по затылку - медленно, как гладят котёнка, который только что научился мурлыкать.

Сэм уснул. Во сне он улыбался. И сперма Льва, уже холодная, уже липкая, засыхала у него между ног - как первый след, как первый иероглиф, как первая строка в книге, которая только начинается.

Лев не спал. Он смотрел в потолок и думал о бабочках, заколотых в старых коллекциях. О первых изданиях с неразрезанными страницами. О том, как иногда - очень редко - жизнь дарит тебе чудо: встретить человека, который был рождён, чтобы стать твоей книгой.

Он докурил. Потушил окурок. Обнял Сэма - крепко, надёжно, как обнимают самое ценное. И уснул.

А за окном шёл снег - тихий, белый, падающий на город, как семя, которое прорастёт весной.