Горько-сладкое блюдо 1 Взгляд плотоядный

Горько-сладкое блюдо

1

Взгляд плотоядный

Он глянул так, что душа моя в унисон птенчику между ног встрепенулась.

Он взглянул на меня, и я понял значение выражения взгляд плотоядный. Сказать: он ел плоть — ничего не сказать. Есть ведь можно по-разному. Можно жрать или же пожирать, можно лопать, да мало ли как. Этот взгляд ел со сдержанной жадностью, которой стыдился, а потому совершал поедание осторожно, неторопливо, даже ласково, сказал бы я, если можно было бы именно так поедать плоть юного незнакомого человека, в букинистический магазин заглянувшего.

Конечно, не совсем незнакомого. Из школы, потом универа я редко возвращался, магазин этот книжный минуя. Вначале букинистическим в нем был один только отдел, но затем все небольшое пространство отдали книгам старым, старинным и только позавчера еще новым. Такие были разделы, друг в друга перетекающие беззлобно, без всякой жестокости: похоже, букинистический революций не знал или притворялся, что о них слыхом не слыхивал.

Но мы не о революциях. О плотоядном взгляде небольшой наш рассказ. Плоть в нем моя, а взгляд — букиниста.

Течение книг было подобно реке, от неясного истока петляющей к широкому устью. Я так ясно это течение представлял, что даже описать попытался, но мысли спутались, образы, посуетившись, стали мутнеть, пока вовсе куда-то исчезли.

Покупал я что-нибудь редко, обычно, когда получал на день рождения в качестве подарка бумажку, которую вскоре оставлял в магазине. Но день рождения бывает гораздо реже, чем мне хотелось книжку купить, а самые дешевые здесь стоили в несколько раз дороже, чем в книжном обычном. Но там охоты покупать у меня не было совершенно. То, что хотелось, на прилавке не появлялось, а то, что лежало, с души воротило.

Все эти годы, думаю, и до меня, вероятно, и после продавец, он же, наверно, директор и прочее, здесь не менялся. Лет слегка за пятьдесят, седые длинные волосы, не по возрасту строен и худ, тщательно выбрит, а с глаз серо-колючих, с плотоядного взгляда все началось.

Он видел меня и раньше и запомнил наверняка: не слишком много было у него столь молодых посетителей, подолгу листающих и — наверняка это знал — даже читающих книги. Сегодня десяток страничек и завтра, и послезавтра, если, конечно, не случится облом: книгу мою продадут. Такое случалось, правда, не часто. Обычные посетители, такие, как я, смотреть — смотрели, но покупать не спешили.

Понятно, не на нас, шантрапе, зиждилась финансовая устойчивость заведения. Настоящая торговля происходила в подсобке, в которую проходили очень хорошо, но не вызывающе одетые люди, выходившие из нее не с пустыми портфелями или со свертками, тщательно упакованными.

Когда букиниста на месте не было, они дожидались. Дел с помощниками букиниста никаких не вели. Тех было двое. Отличаясь друг от друга во всем, в одном один на другого, равно как и на самого букиниста, они походили — длинными волосами. Им было не более лет двадцати пяти, и они часто менялись: одни длинноволосые исчезали, сменяясь длинноволосыми новыми.

Замечал меня букинист замечал, но примечать стал очень не сразу. А может, это я, увлеченный книгами, а не людьми, не замечал его взгляда?

Однажды, когда продолжал свое чтение, уже приближаясь к финалу истории, весьма меня взбудоражившей, о ненормальном похотливом учителе гимназии и женственном гимназисте, возле меня возник новослучившийся длинноволосый. Не сразу понял, чего ему надо. А когда дошло, что он предлагает мне книгу купить и читать ее дома, и я поднял глаза, то наткнулся на взгляд букиниста, в котором ничего толком прочитать не сумел.

Поглядев, что за книгу читаю, короткой фразой букинист отослал длинноволосого, а сам ретировался за стойку, к которой уже приближался подлинный покупатель, с которым они удалились в подсобку, встретившись по пути и бросив сдвоенный взгляд на меня, не знающего, не ведающего, куда себя деть.

Страшно хотелось дальше читать. Если бы букинист, мой покровитель, оставался бы в магазине, я, наверно, б решился. А так. Читать в присутствии длинноволосого, чьи полномочия были обозначены четко и ясно, все же было ужасно как неудобно. Еще минуты две, не сходя с места, чтобы не выглядеть прогнанным длинноволосым, полистал соседние книги и медленно двинул к выходу, демонстрируя, что даже в отсутствие букиниста какой-то подручный его мне не указ.

После этого случая два чувства боролись во мне. Одно: чтение продолжить, второе: не охота на глаза длинноволосому новичку попадаться. Боролись день, другой, боролись неделю, пока желание продолжить чтение с трудом, по очкам победило.

Задрав голову выше обычного, открыл дверь магазина. Ни букиниста, ни моего обидчика, ни книги моей на прилавке — никого не было ничего. У прилавка сидел другой длинноволосый и, не обращая внимания на вошедшего посетителя, что-то читал.  

Этим, кстати, длинноволосые друг от друга здорово отличались. Одни тяготели к посетителям, внимательно всматривались, тихо разговаривали с кем-то из них, другим на посетителей было глубоко наплевать, они книги читали.

Я страшно расстроился. На удивление, не только отсутствию книги, но и букиниста, и даже — не поверите — длинноволосого. Тогда же меня осенило, чему впоследствии не раз находил подтверждение. Терять недругов тяжелей, чем друзей. Ошарашенный этой мыслишкой, я, аккуратно за собой дверь притворив, вышел на многолюдную улицу.

На ней с роду-веку, моего, по крайней мере, и располагался ставший родным мне книжный с букинистическим отделом, со временем трансформировавшийся в чисто букинистический. Улица была не старинная, как город, но очень старая, застроенная доходными домами эпохи модерна, некоторые из них были не из последних с точки зрения архитектуры.

Улицу с обеих сторон прорезали улочки и переулки, в которых пиршество нарядных фасадов, словно в песок вода, исчезало, сменяясь вроде бы тем, да не очень.

Букинистический и находился в таком перекрестье, в первом же доме улочки, главную пересекавшей. Так что народу здесь было несравненно меньше, чем за углом, и дом был ощутимо пожиже.

Решив еще раз проверить, смогу ли дочитать книгу или же нет, а также потерял ли я недруга, или тот продолжает должность свою исполнять, получая зарплату, открыл знакомую дверь. Мне всегда чудилось при этом, что зазвенит колокольчик, как это в фильмах о днях прошедших бывало. Но чего только в те юные годы мне в голову не взбредало.

Все было, кроме книги, на месте, и букинист, и недруг длинноволосый, который, в отличие от букиниста, на меня не смотрел. А тот не только бросил в мою сторону призывающий взгляд, но и махнул рукой — кто его знает, может, тупой, не поймет — подзывая. Удивленный, подошел и впервые в жизни что-то попытался в глазах прочитать. Там была пропасть всего, только что именно вычитать не сумел.

Думаю, он предпочел бы и дальше общаться лишь взглядами. Но я до такого общения, что он сразу понял, увы, еще не дорос.

— Читал? — показал хорошо мне знакомую книгу.

— Читал.

— Дочитал?

— Нет, — мотнув головой.

— Возьми, дочитай.

— Где? — подумал, что он предлагает ее читать здесь, в магазине.

— Дома.

— Где? — ошарашенно переспросил.

— Прочитай дома, не спеша, закончишь — вернешь, — и книгу мне протянул.

Так началось наше общение. С этого момента длинноволосые стали искоса поглядывать на меня, будто я им дорогу перебежал. Так я перечитал половину его магазина, даже те книги, которые своего настоящего покупателя дожидались в подсобке. Так начал учиться взгляды читать, пока до плотоядного не дочитался.

В одних книгах взглядов не было вовсе, словно герои совсем не смотрели один на другого. Но были такие — они меня больше всего задевали — в которых герои так всматривались друг в друга, что их взгляды должны были на теле оставить ожоги. Такие, однако, были редкостью чрезвычайной, такой, как полная недоговоренностей книга о провинциальном юноше, глядящим на учителя и покровителя своего снизу вверх, и учителе, глядящим сверху вниз на юношу, ученика. То есть, так, как и должны друг на друга смотреть учитель и ученик. Только в этих взглядах — прямо не говорилось, мною дочитывалось — была плотоядная тайна, которая мучила меня и в книгах, и во сне, и наяву, особенно остро в подсобке вне зависимости от книги, которую получал на прочтение.

Много в той книге об ученике и учителе мне хотелось бы дописать, чтоб было ясно, какое желание тайное и запретное таит этот взгляд плотоядный. Не каждый на такой взгляд способен. Не каждая плоть такой вызвать способна. Что происходит, когда две способности сходятся? Обладал ли такой способностью букинист? Могла ли пробудить его способность моя юная плоть? Вопрос навсегда останется не разрешенным.

Поначалу букинист возвращаемые книги просматривал: бережно ли я к ним отношусь, затем перестал. Тогда я узнал, что и Пушкин, и Лермонтов писали такое, что печатать никто не решался. Ну, а Барковым я наслаждался, понятно, с картинками. Гвоздем же букинистической программы была знаменитая «Книга маркизы», о существовании которой я только в подсобке узнал. Она была личной исключительной собственностью букиниста. Не на продажу. Даже знавшие о ее существовании и удостоившиеся быть к просмотру допущенными, купить ее не пытались. Табу было объявлено даже на предложения.

— Желаете поглядеть?

— Ну, да, — вместо благодарности за редкую удачу только и выдавил из себя.

Он выглянул из подсобки и к подскочившему длинноволосому взглядом что-то сказал. Этот взгляд я прочитал: в подсобку не входить и никого не впускать.

Вернувшись, вновь вопросительно глянул и, получив ответ: нет более мочи, что-то сдвинул в шкафу, передвинул, словно тайник открывая, протянул нитяные перчатки и деликатно отвел глаза от набухающего желания читателя, впившегося глазами в картинки.

Немало из прочитанного тогда из-под полы, то есть полученного в подсобке, я со временем перечитал. Понял больше, толковал изобретательней, только трепета первого прикосновения, увы, уже не было.

Время тогда ход свой замедлило, и оно, словно теплая вода, меня со всех сторон облекло и повлекло потерявшего способность его течению сопротивляться.

Есть времена и места, которые притягивают меня, как, простите, магнит, втягивая, словно в водоворот, словно в воронку. Тут — берегись, не опомнишься, как затянет, перенесет и швырнет, хорошо если оземь, а если на брусчатку или на штырь какой, остро торчащий? Тогда уже не до взглядов, плотоядных или иных, это уже совершенно не важно.

Только там, в подсобке, только тогда, когда я только-только перестал читать Вальтера Скотта и Александра Дюма, меня настиг этот взгляд плотоядный. То ли плоть моя со временем стала подобные взгляды не слишком притягивать, то ли обладатели этого взгляда перестали встречаться, но более такой взгляд меня не обжигал.

— Пробовал сам взглядом достойную того юную плоть пожирать?

— Пробовал.

— И?

— Надо бы пожираемых порасспрашивать.

— Все-таки?

— По-моему, как-то не очень.

О букинисте много разных слухов ходило. Со мной он был всегда предельно корректен. Даже кончиком пальца не прикоснулся. А взгляд — не каждый прочитать в нем хоть что-то способен.