34. Постельное Солнце

Рада подходит к двери, накидывает цепочку, и возвращается ко мне.

Я мог бы дальше написать, что мы с размаху целуемся, больно стукнувшись дёснами – но я так не напишу.

Я напишу – я снимаю с Рады всё.

Я снимаю с себя всё.

Мы наги.

Кем мы себя чувствуем, когда голые?

Змеями.

Греющимися о постельное солнце.

И вот тут мы начинаем с размаху свиваться хребтами и языками.

Мама – взрослая красавица – хочет войти в дом, и не может.

Дочь, похожая на маму, в наброшенном на потные плечи халатике, сбрасывает сталь.

Хозяйка дома видит меня.

Я вибрирую воздух, расположенный между нами.

Она машет в мою сторону рукой.

Мы с Радой в гостях у театроведа Морсова.

Рада пьёт маленькую рюмку водку.

Потом ещё одну и ещё – будто дала себе тяжелой гирькой.

И вдруг, как обвал: слёзы, и плач.

Что такое?

Сквозь истерику разбираю слова.

– Мы мало с тобой видимся. Мы, вообще, перестали видеться.

Я сажаю Раду к себе на спину.

– Хочешь, всегда так будем? В старое время люди были – и мужчины и женщины одновременно, когда находили свою вторую половину.

Рада перестаёт плакать, крепче прижимается.

Ыгышка моя.

Она так и норовила сесть мне на плечи.

Бывало, потаскаемся, назначим новую встречу – поцелую в щёку – ухожу – вдруг сзади прыг – «это я».

На сцене мою Ыгышку поднимают, как знамя, в композиции «Крепость».

Мне это не нравится.

Какая-то рок-опера, музыка своя, главная героиня моя.

Потом героине говорят – поехали с нами.

Она мне говорит – поехали с нами.

Я еду – с ними.

За столом я ни к чему не притрагиваюсь, молчу.

Разговоры об искусстве: ах, Ленком, ах, Москва…

Провожаю Раду домой.

Стоим в подъезде.

Сверху в лестничный проём крик:

– Иди домой.

Оригинал кричит своей копии и, прибавляя зловещие слова:

– Я тебе за дочь лицо обглодаю! – внушительно топает к нам.

Лучше бы член.

Целую Радку,   и иду к ждущей машине.

Падают ночные, ноябрьские снежинки.

Думаете, дочь возвращается к домашнему очагу?

Как бы не так!

Она хочет продолжать.

Вырвалась от матери,   и побежала за мной.

Впрыгнула в салон.

У, ё – моё.

Зачем?

Вот она – картина в памяти: водитель даёт газ.

Взрёвывание мотора, машина буксует в весенней льдистой ямке, на лобовое стекло наваливается с голыми, кухонными руками пятидесятилетняя самка, у которой отняли детёныша.

Джунглевый взгляд, пальцы растопырены.

Мой шишлик глотает сам себя.

Кое-как вырулили.

Я назвал адрес диссидента Яйцева.

У него в закутке стоял сундук.

Однажды поехали к моей сестре в Москву.

Люба временно работала комендантом – поселила нас на одну ночь в пустую комнату.

Ыгышка была гудроновая – только что с юга.

На тебе надет презерватив, – сказал.

Сваливался – до того она гладкой оказалась в этот раз.

Уснула на моей руке.

Утром я проснулся от сотрясения пола и стен.

Подошёл к окну.

Нас атаковывал экскаватор!

Уроженец, сидящий за рычагами, смотрел на наш дом, и колупал угол его ковшом.

Люба говорила, что здание сносят – но, видимо, начали раньше.

Голый, с утренним перпендикуляром – я вскочил на подоконник, и зверски заорал в форточку:

– Ты что делаешь? Тут ещё люди есть!

Приписник заглушил мотор.

Выйдя на улицу, я оценил обстановку.

Справа от наших окон лежал битый кирпич.

На полном серьёзе хотели сломать наше временное жилище.

Нашу Вавилонскую башню.

Наши свившиеся языки.