Глава 39. Туман. Десять дней тишины. Черноморка

К своему второму лету Забава была полностью готова к вступлению во взрослую жизнь. Могла общаться на трёх языках: русском, английском и кошачьем, залихватски управлялась с китайскими палочками, подцепив кусочек куриной грудки и, при этом, бурно разглагольствуя на отвлечённые темы, профессионально выплясывала belly dance, подражая турецким танцовщицам в телевизоре. Любуясь ей, я чувствовал, что не зря в нашей жизни были все эти ночные истерики, переполненные памперсы и забитые стоки – человек рос, и рос он явно не заурядным.

Мы решили, что пора приобщать её к нашим развлечениям, и впервые вывезли на евро-Rainbow в Германию – тот самый фестиваль, где музыка смешивалась с запахом травы, а люди – с туманом, который по ночам выползал из речной долины и делал весь мир призрачным, словно декорации к фильмам Ингмара Бергмана. Там мы встретились с моим старинным корешем Жорой Спиридоновым – он уже несколько лет жил в Мюнхене, отрастил бороду и выглядел как заправский баварский пивовар.

За вечерней чашечкой пуэра у костра, когда Забава уже спала в палатке, а издалека доносились перестуки африканских джембе и турецких дарбук, Жора поведал мне о своём опыте участия в десятидневном молчаливом ретрите. Он рассказывал об этом с таким умиротворением и внутренним светом, каких я никогда раньше в нём не замечал.

– Ты просто сидишь, – говорил он, помешивая угли палкой, – и созерцаешь свой ум. А в нём, оказывается, такой же туман, как тот, что висит вокруг нас. Только внутри тебя.

От него я впервые услышал слово «Випассана», и оно залегло где-то глубоко на подкорке, вызывая смутные, притягательные образы – будто ключ к двери, которую мне ещё предстояло отпереть.

А следующей ночью, блуждая в тумане в поисках своей палатки, мы с Алиной наскочили на парочку молодых людей, которые тоже заблудились и рыскали по кустам, пытаясь найти хоть какие-нибудь внятные ориентиры. Приблизившись, я тут же узнал девушку – её лицо я видел на фотографии, которую прислал мне Костя Папаев, когда виртуально знакомил меня с художником-оформителем нашего второго музыкального альбома.

Самым удивительным обстоятельством было то, что в детстве мы росли с ней в одном дворе и, возможно, даже дрались за лопатки и ведёрки в песочнице, но я совершенно её не помнил. Когда ей было пять или шесть, родители эмигрировали в Италию, и Любовь Резвина превратилась в Любку Резвини – девушку с точёной фигурой и глазами, в которых мерцал тот самый туман, что окутывал радужный лес. Она была знакома с Папаевым по детскому саду, и они поддерживали переписку.

Увидев её, выплывающую из причудливо переплетённых ветвей за руку с бойфрендом, я осознал, что Вселенная в очередной раз выделывает свои изящные трюки, сталкивая людей в самых неожиданных местах, словно театральный режиссёр, который собрал всех актёров на одной сцене, даже не предупредив их о премьере.

Ещё более поразительным было то, что Любка тоже принялась рассказывать мне про свой первый курс Випассаны, который она проходила весной прошлого года. Она говорила о тишине, о том, как научилась наблюдать за собственным дыханием, и о том, что внутри нас есть целая вселенная, которую мы не замечаем за повседневным шумом. Её голос звучал как тихая, медитативная музыка, и я вдруг понял, что её история – это не просто совпадение. Это был знак.

Я твёрдо решил испытать на себе магию десятидневного молчания и попробовать проникнуть во внутренности собственного сознания. Но сначала нужно было закончить дела в Минске.

По возвращении мне предстоял трудный разговор с моим «квадратным» начальством. Я бросал их посреди бушующего океана заказов и проектов, и внутренне готовился к шквалу упрёков. Однако когда я выложил свои планы на переезд, Анфиса даже не повела бровью.

– Хорошо, что заранее предупредил, – сказала она, переглянувшись с Шурой. – Мы, если честно, уже давно подумывали найти на твоё место кого-нибудь… более активного, что ли. Я, конечно, понимаю, ребёнок, семья, все дела, но нам в работе нужна полная отдача, сам знаешь.

Она говорила это так ровно, будто мы обсуждали замену перегоревшей лампочки. Я почувствовал облегчение. Наши дачные тайны остались в прошлом, и сейчас между нами была только деловая беспристрастность, как между двумя бывшими любовниками, которые решили, что лучше остаться просто друзьями.

– Кстати, – добавила она, пощёлкав беспроводной мышкой, – поищи-ка по своим знакомым креативным ребяткам, кто мог бы делать то же самое, что и ты, только лучше. Не хотелось бы, чтобы «Квадрат» рухнул без тебя.

На счастье, такой человек нашёлся на расстоянии вытянутой руки – мой приятель Барс, тот самый свидетель на нашей с Алиной «неофициальной» свадьбе. Он шарил в проводах, как крот в подземельях, знал все тонкости монтажа, настройки и программного кода, а главное – горел новыми идеями так, как я уже давно не горел. Я привёл его на фирму, познакомил с ребятами, и они сразу же по уши влюбились друг в друга – Анфиса даже заказала пиццу с ананасами и выставила дорогущую бутылку Шато Марго из семейных запасов по случаю «пополнения в команде». В отличие от меня, Барс задержался в «Чёрном Квадрате» почти на десять лет, став чем-то вроде местной легенды.

Я отработал свой последний проект в «Квадрате». Это был заказ для одной крупной сети супермаркетов – мы делали интерактивную систему навигации для покупателей с элементами дополненной реальности: человек наводил камеру телефона на стеллаж, и ему показывали акционные товары, маршруты к ним и персональные скидки. Звучало футуристично, но на деле это был просто способ заставить людей покупать больше, чем они планировали. Я закрыл этот проект с чувством выполненного долга и невероятного облегчения – как после генеральной уборки квартиры.

А в начале сентября алгоритм Google, который, кажется, подслушивает не только наши разговоры, но и мысли, подсунул мне рекламу Випассаны. Буквально накануне открылась регистрация на курс, который должен был проходить в середине октября в заброшенном пионерском лагере во Владимирской области, километров в двухстах за Москвой. Я, не раздумывая ни секунды, заполнил форму и стал ждать подтверждения. Буквально на следующее утро пришло ответное письмо:

«Вы зачислены на курс Випассаны, который состоится в пионерском лагере "Электроник" по адресу такому-то. Заезд такого-то, окончание такого-то. Это вводный курс медитации, в котором техника преподается шаг за шагом каждый день. С 14:00 до 16:00 нулевого дня на месте проведения курса проходит регистрация. Вечером этого дня проводится организационное собрание, затем начинается курс. 10 полных дней медитации завершаются около 7:30 утра 11-го дня. Просьба оставаться на курсе в течение всех 12-ти календарных дней, включая день приезда и отъезда».

Я походил по сайту , ознакомился с инструкциями, кодексом дисциплины, просмотрел все вопросы и ответы о технике медитации, изучил и скопировал маршрут к месту проведения и обвёл в календаре дату заезда жирным красным фломастером. Алина отнеслась к моей затее с прохладцей, но без истерик – кажется, она была даже рада, что я уеду на полмесяца и дам ей передохнуть от моих уже изрядно подросших за время совместной жизни тараканов.

***

Выйдя из электрички на нужной станции, я вдохнул густой воздух с запахом сосновой смолы и прелой хвои, и выкурил последнюю сигаретку перед началом курса. Во время регистрации организаторы, напоминавшие буддистских монахов в спортивной одежде, потребовали сдать в безопасное хранилище все предметы, которые, предположительно, могли бы отвлекать ум в процессе медитации: документы, блокноты с ручками, книги, мобильники и, конечно же, сигареты. Воодушевлённый предстоящим почти мистическим опытом, я, не задумываясь, скинул все свои бытовые привязки в картонную коробку и отправился изучать окрестности.

Выйдя в лесок, окружавший здание лагерного общежития, я решил напоследок ещё раз затянуться ароматным дымком любимой «Астры Люкс», машинально похлопал себя по карманам – и застыл… Заветная пачечка покоилась на дне той самой коробки где-то в закромах склада «конфискованных товаров». Я вздохнул, посмотрел на небо, прорезанное клином перелётных птиц, и подумал: «Ну ничего, и не через такое проходили. Выстоим».

Здесь, наверное, стоит сделать небольшое лирическое отступление о том, как вообще эта пагубная привычка завладела мной. Впервые я попробовал сигарету на вкус, когда мне едва исполнилось шесть. Я смотрел на отца, сидящего на завалинке нашего обшитого посеревшими от времени досками дачного дома в Гонном лесу, с «Астриной» в руке, смердящей, как топка дизельного тепловоза. Эти «палочки смерти» в то время производила гродненская фабрика «Неман», и их запах до сих пор, спустя десятилетия, вызывает у меня смешанные чувства – почти ностальгию пополам с тошнотой.

– Пап, дашь попробовать? – в шутку спросил я.

Он оглядел меня с ног до головы, загадочно ухмыльнулся и протянул недокуренную сигарету без фильтра.

Я зажал её между пальцами, почувствовал тепло, исходящее от тлеющего кончика, приложил к губам и затянулся. В ту же секунду дощатая стена задрожала и поплыла куда-то в синюю даль, словно я нырнул в аквариум. Очнулся я от того, что отец нещадно лупил меня ладонью по щекам, а надо мной мерцало его лицо, как экран старого телевизора с поломанной антенной.

– Фух, – выдохнул он с облегчением. – Я уж подумал, скорую вызывать придётся. Но ты быстро очухался, молодец.

Я с трудом поднялся и уселся на завалинку, опустив голову на руки.

– Знаешь, пап, – сказал я торжественно, – я никогда не буду курить!

Это обещание мне удавалось сдерживать ровно следующие шесть лет, пока я однажды не засёк сестру, выскальзывающую в подъезд «под прикрытием». Я вышел следом, учуял запах табака и, определив направление по нюху, поднялся на чердачный полуэтаж. Сестра сидела на расстеленной газетке, выпуская в потолок колечки сизого дыма, и выглядела при этом как заправская преступница из американского блокбастера.

– Запеленговал, братец, – цыкнула зубом она. – Только родителям не говори, а то прикопают. Да и тебе заодно достанется.

– А что ты куришь? – поинтересовался я, неотрывно глядя на зажжённый огонёк, мельтешащий в полумраке чердака.

– «Космозоо». В смысле, «Космос». Ты ж ещё не куришь, надеюсь?

В моём мозгу сверкнуло воспоминание о торжественно данном отцу обещании, но я протянул руку и взял сигарету из пальцев сестры. От первой затяжки я закашлялся, как туберкулёзник. Вторая зашла уже полегче, но удовольствия от процесса, как мне сейчас вспоминается, я не получал – скорее, чувствовал себя взрослым и опасным, как герой боевика в финальной сцене.

По-настоящему я закурил уже в восьмом классе, когда мне было четырнадцать. На переменах мы с одноклассником Гией Харитонидзе по прозвищу Харитон бегали за угол школы и, тревожно озираясь, выкуривали одну на двоих. К шестнадцати я уже поглощал до двух пачек «Примы» или «Астры Люкс» в день – и это считалось у нас в компании признаком взрослости.

Но вернёмся в пионерский лагерь «Электроник».

На третий день я уже буквально лез на стену, безостановочно прокручивая в голове изощрённый план побега – вплоть до того, что рассматривал окна туалета на предмет лазейки. Я сидел в позе лотоса, пытался следить за дыханием, а перед глазами стояла пачка сигарет, мерцающая, как священный Грааль. На пятый день мысли о табаке стали постепенно улетучиваться, уступая место чему-то другому – странной, пугающей, но в то же время освобождающей пустоте. Я перестал слышать шум в голове и начал слышать себя.

А в конце одиннадцатого дня я вышел из зала для медитаций уже другим человеком. Некурящим. И, что было ещё более неожиданным, я вдруг почувствовал, что отныне не смогу употреблять в пищу мясо животных, птиц, рыб и прочей бегающе-ползающе-плавающей живности. Это было не решение – это было откровение, как будто кто-то щёлкнул выключателем в моей голове, и я впервые увидел мир без дымки табачного и мясного тумана. Я стал некурящим вегетарианцем.

Я позвонил Алине в первый день после курса, сказать, что у меня всё классно и я скоро буду дома. Она потом рассказывала, что сначала подумала, будто ей звонит какой-то духовный учитель из телевизора – таким вдохновлённым, глубоким и проникновенным показался ей мой голос.

– Это правда ты? – переспросила она. – А ну признавайся, гад, куда ты подевал моего мужа!

Я рассмеялся. Но в этом смехе не было ни капли привычной циничной иронии – только невыносимая лёгкость бытия.

***

Черноморка в середине ноября встретила нас ласковым, всё ещё тёплым солнцем, толпами отдыхающих в футболках и шортах, и южным вечнозелёным кустарником, который источал крепкое амбре, отдалённо напоминающее запах трёхдневной мочи с примесью хвои. Это был небольшой городок, скорее пригород Одессы, главным двигателем которого стал порт, построенный ещё в шестидесятые годы прошлого века. Порт гудел, жил, дышал, и мы чувствовали это дыхание даже сквозь полуприкрытые окна съёмной квартиры.

Мы сняли временное жильё на три дня – однокомнатную квартиру в первой линии от набережной с видом на рассвет. Из окна открывалось море – серое, спокойное, с лёгкой рябью, которая исчезала к вечеру, уступая место мерцающим огням стоявших на рейде судов.

В первый вечер мы уложили дочь на балконе, соорудив ей на раскладушке подобие барской кровати с балдахином из москитной сетки. Забава уснула почти мгновенно, утомлённая дорогой, а мы зажгли свечи, купленые в магазинчике под домом, открыли бутылку местного «Шабо» – кисловатого, с привкусом йода и солнца – и занялись нежной, вдумчивой, почти ритуальной любовью.

Это была первая наша ночь после долгого перерыва, когда не было ни усталости, ни раздражения, ни посторонних мыслей. За окнами слегка колыхалось море, полная луна отбрасывала серебряную дорожку на водную гладь, и в этом свете Алина казалась мне не просто женщиной, а той самой богиней плодородия, с которой я когда-то в шутку сравнивал её. Теперь я не шутил.

Мы шептали друг другу какие-то глупости, которые забываются на следующее утро, но остаются в теле, как тёплый след от одеяла. Казалось, что всё в нашей жизни наконец-то устаканилось и пошло на лад. Что впереди – только море, солнце, работа у загадочного знакомого дяди Славы и спокойная, размеренная жизнь.

Тогда я ещё не знал, что Черноморка – это не просто точка на карте, а вход в лабиринт, где каждый поворот ведёт к новой неожиданности. Но в ту ночь, обнимая спящую жену и прислушиваясь к ровному дыханию дочери на балконе, я чувствовал себя почти счастливым. Почти – потому что где-то на задворках сознания уже начинала маячить смутная, ещё неоформленная тревога: загадочный «знакомый» с фирмой, занимающейся непонятно чем, и почему-то навязчивый образ порта, который я видел из окна поезда – гигантские краны, похожие на доисторических ящеров, застывших в ожидании добычи.   Но об этом я решил подумать завтра. Как любила говаривать бабушка Тоня: «Утро вечера мудренее, а море – глубже».

Я закрыл глаза, и волны за окном быстро убаюкали меня своим вечным, древним шёпотом.

Продолжение следует...