Матч для избранных

Зал был огромен. Под сводами, уходящими в полумрак, гуляли сполохи света — фиолетовые, малиновые, золотые, — и в этом искусственном сумраке плавали табачные дымы, смешанные с ароматами дорогих духов и шампанского. Паркет площадки, надраенный до зеркального блеска, отражал софиты, и на нём, как на поверхности тёмной воды, дрожали блики. По периметру зала, на трёх ярусах, тянулись ложи — обитые бархатом, с хрустальными бокалами на инкрустированных столиках, с мягкими диванами, на которых развалились те, кто платил за это зрелище.

Они сидели — мужчины в безукоризненных смокингах, женщины в платьях от лучших домов Парижа — и смотрели вниз, на пустую площадку, где ещё никого не было. Они пили, закусывали устрицами и икрой, переговаривались негромко, с той особенной, ленивой интонацией людей, привыкших, что им подают всё — еду, вино, зрелища, тела. Среди них был старый князь, чьи предки помнили ещё Екатерину, и молодой промышленник с Урала, с жадными, навыкате глазами, и седой француз, владелец нескольких заводов в Лилле, и дамы — томные, с подведёнными глазами, веерные взмахи которых были красноречивее любых слов.

— Начинается, — сказал кто-то, и все повернули головы к площадке.

Из двух боковых проходов, под дробный, нервный барабанный бой, выбежали девушки. Их было двенадцать — по шесть в каждой команде. Они были совершенно нагие, и свет софитов, падая на них, выхватывал из полумрака их тела — молодые, упругие, блестящие от масла, которым их натёрли перед выходом. Масло пахло сандалом и мускусом, и кожа девушек, влажная и горячая, сияла в лучах прожекторов, как отполированный мрамор.

Болельщики в ложах зашевелились. Бокалы звякнули. Князь поправил пенсне и наклонился вперёд, и его сухие, старческие пальцы сжали подлокотник кресла. Молодой промышленник присвистнул сквозь зубы, и его глаза, влажные от коньяка, жадно скользили по телам девушек, по их бёдрам, по их грудям, по тем тёмным треугольникам между ног, где волосы, аккуратно подстриженные, были видны с любого места.

Капитаны команд вышли в центр. Первая была высокая, стройная, с длинными ногами и с грудью, которая, несмотря на свою тяжесть, держалась упруго и высоко. Её звали Нина, и она была блондинкой с короткой стрижкой и дерзкими, как у гимназистки, глазами. Вторая была темноволосой, смуглой, с широкими бёдрами и с родинкой на левой ягодице — на том самом месте, где округлость переходит в ложбинку, и каждый раз, когда она поворачивалась, эта родинка вспыхивала в свете прожекторов, как маленькая чёрная звезда. Её звали Лиза.

Судья, пожилой, лысеющий мужчина в чёрной бабочке, поднял руку, и мяч, белый и круглый, взлетел в воздух. Девушки заняли места, и их босые ступни, с розовыми пятками, коснулись паркета. Мускулы на их ногах, на ягодицах, на спинах напряглись, готовясь к прыжку. Груди, свободные и тяжёлые, колыхнулись, когда они пригнулись, готовясь к приёму.

— Святые угодники, — прошептал старый князь, и его голос дрогнул. Он не видел таких зрелищ со времён своей молодости, когда в Париже, в кабаре «Мулен Руж», танцовщицы выходили на сцену, увенчанные лишь страусовыми перьями. Но там, в Париже, было искусство — тонкое, приторное, как ликёр, — а здесь была плоть. Чистая, голая, живая плоть, которая прыгала, бегала, падала, бросала мяч и вновь вставала.

Свисток. Мяч полетел.

И началось.

Нина, капитан блондинок, взлетела вверх, и её тело вытянулось в струну. Рука, мускулистая и загорелая, ударила по мячу, и тот, свистя, перелетел через сетку. Груди её качнулись в такт движению, и соски, твёрдые, набухшие от адреналина и холода, впились в воздух, как два маленьких обвинения.

Лиза, тёмная, гибкая, метнулась под мяч, присела, и её бёдра, широкие и мощные, вздрогнули, когда она приняла подачу. Ягодицы её напряглись, разделились, обнажили розовую, влажную ложбинку, и в этой ложбинке, в этом тайном месте, мелькнула тень — влажная, тёмная, живая. Те, кто сидел в ложах, видели это, и кто-то из дам прикрыл рот веером, но глаза его смеялись.

Мяч перелетал от одной команды к другой. Девушки бегали, прыгали, падали на паркет, и их тела, скользкие от масла, стукались о пол с глухим, тяжёлым звуком, похожим на хлопок мокрого белья. Они дышали тяжело, рвано, и их груди вздымались, опадали, вздымались снова, как волны на ветру. Они были раскрасневшиеся, потные, их волосы прилипали ко лбам, к вискам, к шеям. Они пахли потом и мускусом, и этот запах, смешанный с табачным дымом и дорогими духами из лож, разносился по залу, щекотал ноздри, пьянил, как вино.

— Смотри, смотри, — сказал молодой промышленник соседу, указывая пальцем на высокую брюнетку в красной команде. — Как она бежит, господи. Как бёдра ходят. Это же... это же музыка.

Брюнетка, Зоя, действительно бежала красиво, размашисто, как лань. Её груди, маленькие и острые, прыгали в такт бегу, и каждая её пяточка, отрываясь от паркета, оставляла на нём влажный, блестящий след. Она подпрыгнула, чтобы заблокировать удар, и в прыжке, когда её ноги разъехались в стороны, все увидели — увидели влажное, розовое, раскрытое между ними, то самое, что обычно прячут, скрывают, стыдятся. Но здесь было нечего стыдиться. Здесь это было частью игры, частью зрелища, частью той большой, дорогой игрушки, которую купили за деньги.

Она упала, неудачно, и растянулась на паркете, и в падении её тело, распластанное, беззащитное, было видно всем. Её груди расплющились о пол, её живот дрожал от тяжести дыхания, её бёдра, разведённые в стороны, открывали то, что никто не должен был видеть, но что все видели. Она лежала мгновение, глядя вверх, и её лицо, покрасневшее от напряжения, выражало не столько боль, сколько странное, почти экстатическое смирение.

— Браво! — крикнул кто-то из лож, и бокалы зазвенели в тосте.

Девушки поднялись. Игра продолжалась. Счёт рос, но никто не следил за счётом. Все следили за телами. За тем, как груди колышутся в такт бегу. За тем, как ягодицы сокращаются и расслабляются. За тем, как между ног, там, где волосы мокрые от пота, блестит влага — естественная, живая, неудержимая.

Нина поймала мяч, отбила его, и в тот же миг её правая грудь, большой, тёплый шар, выскользнула из-под её собственной руки и ударилась о левую, издав тот самый звук — влажный, глухой, хлопающий, — который в обычной жизни никто не слышит, потому что он спрятан под тканью. Но здесь не было ткани. Здесь была только кожа, мышцы, жир, жизнь.

Лиза, её соперница, перебегала через площадку, и её смуглая кожа, покрытая маслом, блестела так, что на ней можно было увидеть каждую капельку пота. Она подпрыгнула, вытянулась в струну, и её тело в воздухе было похоже на стрелу — длинную, гибкую, смертоносную. Удар. Мяч врезался в пол на стороне блондинок, и судья свистнул, фиксируя очко.

— Красиво, — сказал седой француз, и в его голосе звучало искреннее, почти эстетическое наслаждение. — Это очень красиво. Как античные статуи, которые ожили. Но в статуях нет жизни. А здесь... здесь жизнь бьёт через край.

В ложах наливали ещё шампанского. Закуски остывали на столах, но никто не прикасался к ним. Все глаза были прикованы к площадке, к этим двенадцати девушкам, которые бегали, прыгали, падали, вставали снова, и в каждом их движении была та самая первобытная, животная красота, которая не нуждается в одежде, в украшениях, в словах.

Третий сет был решающим. Нина, капитан блондинок, взяла тайм-аут и подошла к своей команде. Девушки стояли в кружке, и их тела, мокрые, блестящие, касались друг друга — плечом к плечу, боком к боку. Кто-то положил руку на талию соседке, кто-то прижался грудью к спине подруги. Они шептались, и их дыхание, горячее и частое, смешивалось в тесном кругу. Их соски, твёрдые и набухшие, тёрлись о чужие спины, о чужие руки, и от этого трения по их телам пробегали дрожащие волны — не от холода, а от того странного, электрического возбуждения, которое нарастало с каждой минутой игры.

— Ну, девочки, — сказала Нина, и голос её был хриплым, сорванным. — Мы должны выиграть. Эти господа заплатили за зрелище, и мы им покажем зрелище.

Лиза, из другой команды, стояла напротив и смотрела на Нину с тем особенным, волчьим прищуром, который бывает у женщин, знающих себе цену. Её груди, смуглые, с тёмными, почти чёрными сосками, вздымались в такт её дыханию, и каждая её мышца, каждая жилка на её шее были напряжены, как струны рояля.

— Начали, — сказала она, и игра продолжилась.

Мяч летал, как белая птица. Девушки бегали, и их ноги, сильные, мускулистые, порождали глухой стук паркета. Они падали, вставали, прыгали, и в каждом прыжке их тела раскрывались, обнажали все свои тайны — влажные, горячие, живые. В ложах становилось всё тише. Бокалы застыли в руках. Дымы сигар, поднимаясь к потолку, образовывали плотную, сизую пелену, сквозь которую едва пробивался свет софитов.

И в этот момент, когда счёт был 14:14, случилось то, что случилось.

Нина, бросаясь за мячом, поскользнулась на мокром от пота паркете и упала на колени. Лиза, бежавшая ей навстречу, не успела затормозить, и они столкнулись. Столкновение было мягким, почти невесомым, но это прикосновение, внезапное и горячее, заставило их обеих замереть на мгновение. Нина стояла на коленях, её лицо было на уровне груди Лизы, её руки, растопыренные, лежали на бёдрах соперницы. Лиза, согнувшись, смотрела вниз, и её тёмные, влажные глаза встретились с глазами Нины.

Они застыли так на одну секунду. И в этой секунде, в этом прикосновении, было больше, чем во всей игре. Их обнажённые тела, мокрые, горячие, казались единым целым — груди Нины касались коленей Лизы, пальцы Лизы вцепились в плечи Нины, их животы, влажные и блестящие, почти соприкасались.

— Встаём! — крикнула Лиза, и они расцепились.

Игра закончилась через минуту. Победу одержала команда Нины, но никто не аплодировал. Все сидели молча, оглушённые тем, что видели. Девушки стояли на площадке, тяжело дыша, и их тела, покрытые потом и маслом, блестели так ярко, что казались живыми факелами.

Старый князь встал со своего места, подошёл к краю ложи и посмотрел вниз. Его глаза, мутные от прожитых лет, были влажными — от вина или от чувств, он и сам не понял. Он смотрел на этих девушек, на их груди, на их бёдра, на их влажные междуножья, и думал о чём-то своём, о молодости, о женщинах, которых он любил, о тех ночах, когда плоть была горячее, а жизнь — короче.

— Браво, — сказал он тихо, но его голос прозвучал в тишине, как удар колокола. — Браво, девочки. Вы были великолепны.

Девушки поклонились. Их тела, вытянутые и стройные, согнулись в едином порыве. Ягодицы взметнулись вверх, груди качнулись, и все, кто сидел в ложах, увидели ещё раз — то, что было скрыто, то, что было тайной, то, что было продано за деньги, но осталось прекрасным.

Они вышли с площадки, медленно, устало, и их шаги, босые и неслышные, затихли в коридорах. В ложах заговорили — сначала шёпотом, потом громче, и хрусталь зазвенел в тостах. Шампанское, золотое и шипучее, лилось в бокалы, и кто-то уже шептал официанту, чтобы тот пригласил некоторых из девушек подняться в ложи — для приватного общения.

Но Нина и Лиза, дойдя до раздевалки, остановились у порога. Они стояли друг напротив друга, всё ещё нагие, всё ещё мокрые, и их дыхание, медленно успокаиваясь, смешивалось в тесном пространстве.

— Хорошо сыграла, — сказала Лиза, и её голос звучал глухо, как из колодца.

— Ты тоже, — ответила Нина, и её рука, непроизвольно, коснулась плеча Лизы.

Они стояли так мгновение, глядя друг другу в глаза. Их груди, уже остывающие, но всё ещё твёрдые, почти касались. Между ними, в той маленькой щели, где не было ни воздуха, ни пространства, зарождалось что-то — сладкое, запретное, неизбежное.

Но где-то в коридоре послышались шаги, и они отступили друг от друга, как отступают от края пропасти, понимая, что на сегодня достаточно. Что будет завтра — они не знали. Они знали только одно: сегодня они танцевали свой танец плоти перед теми, кто платил за это, и этот танец был прекрасен — потому что он был настоящим, живым, человеческим, без прикрас и без лжи.

Позже, когда зал опустел, а в ложах остались только остывшие бокалы и смятые салфетки, на площадке горел одинокий свет. Там, на паркете, ещё оставались влажные следы — от пяток, от ладоней, от тел, которые падали и вставали, бегали и прыгали, и в этих следах, мутных и неясных, читалась та самая история, которую никто не напишет и не расскажет.

История о том, как голая плоть становится искусством, искусство — товаром, товар — наслаждением, а наслаждение — той самой, вечной, неумирающей жизнью, которая бьёт ключом в каждом теле, в каждой капле пота, в каждом биении сердца.

-------------

Больше эротики - на