На сцене СТЭМ

Царственно из правой кулисы выходит Полина Никитовская.

Зал притих от эффектного воздействия.

Притихли и мы с Сулой-втулой.

Он смотрит во все глаза на Никитовскую.

Он влюблён.

Я, глядя на него, тоже влюбляюсь в эту девушку.

Я, кроме того, что хотел шалить, ещё хотел подражать.

Подражать лучшим чувствам, музыке их – ведь я – повторяющая машина.

Иногда желающая всё сломать к чёрту.

В 3-ем «колхозе» Поля неожиданно увидела меня.

Элтон Джон пел и набивал шпалы с магнитолы под осеннюю погоду в Эрзорском краю, где студенты в ватниках собирали картошку.

Никитовская спросила у меня:

– Зачем ты хочешь жениться?

Я этот вопрос понял, гордец, так, что, мол, у тебя всё впереди – и со мной тоже.

Жениться я собирался на Еве, чей дядя застукал нас—как выяснилось позже, специально.

Я встал в позу возле ведра с картошкой – я, мол, уставший блукарь, и для всех теперь буду женат.

Девушка глядела на меня со смутной надеждой и что-то видела.

А потом было 23 февраля, и я надел сиреневую, приталенную рубашку и пришёл в общагу ФЭ, где они все жили – и Шурик Суликов, и Лена, и Полина, да и Анечка тоже.

Мы выпили, и к Полине начал приставать Игорь Гостинец – Гога – сын лауреатов Госпремии.

Мальчик столичный и развратный по воспитанию.

Папа его был директор крупного завода по электронике под Москвой.

Гога был похож на крестоносца, убитого первым при штурме Иерусалима.

Я взял Полю Никитовскую за руку, и мы побежали, шутя и смеясь, от Гостинца.

Мы заперлись в Полининой комнате, и там я распахнул её блузку.

Там было двойное круглое.

Я правой рукой – вот этой, которой пишу, взял Полину грудь девичью – точно поместившуюся в мою ладонь.

Гост ломился в дверь, бил кулаком, но мы пригнулись и не открыли.

Свет не зажигали, в темноте сидели под столом, который стоял поперёк комнаты у окна за диваном.

Когда я поцеловал Полю в губы, она заплакала.

Как только Полина заплакала, я вложил её груди в чаши лифчика, застегнул блузку, поднялся и вышел.

Расстроенный, я вернулся к праздничному столу.

Разрушительное настроение овладело мной – и как спасение от  него – мне хотелось женского мяса, тогда бы я успокоился.

Я оглядел стол.

Бросилась в глаза Алёна Дубовецкая.

Я пригласил её на медленный танец.

И затанцевал её за занавеску, отгораживающую пространство входа.

Одногруппники сплелись с одногруппницами, свечи горели, магнитофон играл.

Я прижал Алёну к шкафу, стоячий член в штанах задрал вверх, и прижался им к её косточке между ног.

Девушка начала чувствовать свой клитор, ослабела в ногах.

Я взялся губами за губы.

Руками схватил валуны.

Алена Дубовецкая подходила под определение «пожилая девушка», хоть и была точёноногая, и с кудрями светло-рыжими, а глаза у неё были карие, а кожа банная.

Отец у Дубовецкой был Герой Соцтруда, председатель колхоза, поэтому Алины щёки были в породистом румянце; продовольственная надёжность семьи проявлялась в ровности поведения дочери.

По разговору, по манерам она была дама. Переходившая в маму.

Но тут она сорвалась, стала реактивно отзываться на мои ласки – активизировалась отличница и примерная студентка – 5 курс, скоро все мы расстанемся, напоследок надо друг друга запомнить, грызя и тиская.

Все пять лет я слышал от неё: Витольд. Так приветливо. Выжидательно.