Кавказская хроника (глава 3, Форелевое хозяйство)

Часть 1

Молчаливый грузинский паренёк отвёз меня прямиком до форелевого хозяйства.

Путь был невероятно красивый, хотя уже и начинало темнеть. Слов не хватит описать красоту гор Аджарии! И никакой текст не передаст этой невероятной зелени, высоких гор и серпантина, по которому мы поднимались всё выше и выше.

Я открыл окно, задыхаясь от чистейшего воздуха, слыша где-то внизу в обрыве горную речку, напоенную водами недавних дождей и полноводную в это время года.

Искоса рассматривая парня время от времени, я гадал, как совратить того, с кем у вас нет общего языка, набираясь смелости положить руку ему на колено, где заканчивались его шорты, но осмелеть так и не успел: он остановил машину и показал на открытые ворота, над которыми была яркая вывеска на нескольких языках, сообщающая о ресторане со свежей рыбой.

Я вышел из машины, паренёк помог вытащить мои вещи, но, к моему превеликому сожалению, он сел в машину и поехал куда-то дальше, я же, быстро забыв о нём, пошёл навстречу своему рабочему месту на это лето.

Стоило мне зайти на территорию, как в глаза бросилось небольшое запустение: двор был пыльным, на него налетело много веток и листвы, многочисленные каналы-отводы тоже засорились, и вода в них стояла мутная. Слева находилось несколько беседок с наполовину облетевшим лаком, рваными подушками на скамьях и грязными скатертями на них. По центру проход к резервуарам, видимо, с рыбой, откуда вода и сливалась в забитые отводы. А справа дом, побелка с которого отслаивалась неровными кусками, создавая впечатление, что от стен отваливаются целые куски. На крыльце сидел крупный мужчина в заляпанных и явно давно нестиранных клетчатых семейниках неопределённого цвета, с накинутым на плечи видавшим виды махровым халатом, который когда-то в прошлом явно был белым, и с угрюмым выражением лица своими огромными ручищами орудовал ножом, счищая чешую.

- Шота, это вы?

Он поднял взгляд, просверлив чёрными угольками меня насквозь, от его взгляда мне стало не по себе.

- Как дорога? - спросил он, но не дожидаясь ответа, обвёл рукой с ножом вокруг. - Оценивай фронт, работяга, к сезону нужно это всё подготовить.

Я кивнул, попытался что-то у него спросить, но он отвечал односложно, явно не был настроен на диалог, а в какой-то момент, явно устав от моего любопытства, он бросил рыбину в таз перед собой, поднялся (и только тут я понял, что этот мужик ростом под два метра, широкоплечий шкаф с небольшим жирком, который совсем не портил его вид, а лишь добавлял брутальности), открыл дверь локтем и показал мне комнату, в которой предстояло спать. Небольшое помещение с окном на дровенник, одноместная кровать без постельного белья, шкаф, школьная парта и табуретка. Не густо, но я и не в отель приехал.

Постаравшись создать себе хоть какой-то уют, я услышал через окно, что что-то происходит снаружи, увидел пожилую женщину, возящуюся с дровами. Поспешив к ней, я предложил свою помощь, но она, смеясь отказалась, сказав, что всего лишь пришла вернуть поленья, что позаимствовала ранее, и уже собирается домой. Узнав, что я тут делаю, она поведала, что у Шоты дела идут не самым лучшим образом: он уезжал на год в другую страну, оставив форелевое хозяйство на своего брата и жену, которые вместо того, чтобы ждать возвращение Шоты и управлять хозяйством и рестораном, прокутили все деньги, распродали почти всю рыбу, а ресторан и ферму привели в упадок... И мало бед, когда он вернулся, заявили, что уезжают вдвоём искать лучшей жизни, ибо здесь ловить нечего. Бабушка рассказала, что ей было жалко Шоту и она всю зиму приходила, помогала, чем могла, ибо пил он страшно, все запасы ресторана почти опустошил, но недавно смог всё же взять себя в руки.

Вдруг она резко замахала руками и посетовала, что старость больно разговорчивой её сделала, попросила особо не болтать, может, Шота не хотел бы, чтобы я знал о несчастьях, случившихся с ним.

Я поблагодарил старушку, проводил её до ворот, а сам задумался... Форелевое хозяйство представлялось мне раем на земле: свежая рыба каждый день, минимум забот, много чистейших водоёмов и не очень трудная работа. Но всё начинало играть совершенно другими красками...

Ну, что ж. Придётся, значит, поработать.

Решив перекусить, я отправился на поиски кухни, но холодильник оказался пустым, зато я почувствовал запах рыбы откуда-то с улицы. Проследовав за ним, я обнаружил Шоту, который, сидя на корточках, всё в том же грязном халате, наблюдал за рыбиной, которую он, обильно обложив овощами, засунул в глиняной посудине в печь - запекал на открытом огне.

- Шота, не хотите поужинать? - я привлёк его внимание, показывая свои контейнеры с остатками бутербродов из дома и нарезкой свежих овощей.

Но грузинский великан даже не удостоил меня ответом, лишь кивнул в сторону ближайшей беседке и проронил сквозь зубы:

- Там сядь, скоро будет.

В беседке был относительно чистый стол, а на нём две большие тарелки: одна с зеленью, вторая с луком и запечённым картофелем, который ещё дымился от жара. Слюнки сразу потекли, сидеть рядом со вкусно пахнущей едой и благоухающей зеленью было невозможно, поэтому я быстро придумал себе занятие: увидев в углу беседки швабру и совок, я быстро сгрёб мусор и листву, помыл пол, а в момент, когда осматривал погрызенную мышами подушку с одного из стульев, силясь вспомнить, взял ли с собой швейные принадлежности, зашёл Шота, неся в широких перчатках заманчиво пышущую паром рыбу. Он одобрительно хмыкнул, оглядев столовую, немного похорошевшую за эти полчаса, и даже с подобием улыбки пригласил меня за стол.

Поужинали мы в тишине, на вопрос о постельном белье он молча принёс мне запечатанный набор свежих простыней, снабдив одеялом и подушкой.

- Шота?

Грузин остановился в дверях и повернулся на мой голос, сохраняя молчание.

- Чем мы займёмся завтра?

Он отвернулся и, закрывая дверь, буркнул, что займёмся, что под руку попадётся/

Оставшись в темноте один, я не смог нащупать розетку рядом с кроватью, с сожалением посмотрел на оставшиеся 20% зарядки, поставил будильник на девять утра, поставив энергосберегающий режим, и почти сразу вырубился, не успев даже подумать о том, что же завтра такого попадётся под руку...

Следующие пару дней прошли в тихом напряжении. Шота явно избегал встреч со мной: когда я пытался пристать к нему с расспросами, он тихо отвечал что-то неопределённое, целыми днями он пропадал рядом с резервуарами, куда я пока не ходил, посчитав, что если понадоблюсь, он меня позовёт.

Сам же решил привести в порядок летнюю кухню, беседки и дворик перед воротами. Когда весь мусор, листва, ветки и остальные последствия зимних дождей были устранены, я обнаружил огромные ведра с побелкой и намеревался на следующий день пустить её в дело, предварительно зашкурив поверхность домика, чтобы покрыть его свежим белоснежным слоем.

Довольный собственной работой - дел ещё предстояло много, но визуально всё выглядело уже куда лучше, чем когда я приехал, я обнаружил, что у меня не осталось чистой одежды на завтра.

Я постучал в комнату Шоты, где он неизменно запирался после каждого ужина. Я услышал его тяжёлую поступь, он открыл дверь: все такой же громадный и в неизменных грязных трусах, нечленораздельно рыкнув вместо приветствия:

- Шота, я хотел спросить, а где можно постирать одежду?

- В гараже есть стиральная машина, но я не умею ей пользоваться, я стираюсь в реке.

Я удивился, но постарался вида не подавать:

- А вам нужно что-то постирать? Могу закинуть всё вместе.

Грузин погрузился в напряжённое молчание, но через секунду скрылся в темноте комнаты, а затем снова появился в проёме двери, передавая мне груду одежды далеко не первой свежести, где на самом верху лежали трусы, которые он явно только что снял с себя. Я не мог посмотреть на его пах, так как взятая мной кипа закрывала мне весь обзор, но я чувствовал тепло от только что снятого белья и не самый приятный от него запах.

Отведя нос в сторону, я пообещал всё постирать и направился в сторону гаража.

Внутри оказалось целых две промышленных стиральных машины. Признаюсь честно, даже я, вроде, искушённый пользователь технических новшеств, потратил около двадцати минут, чтобы разобраться, что к чему. Зато запустил стирку и, пока барабаны очищали одежду, осмотрел эту часть хозяйства, потому что тут я ещё не бывал.

Старенькая, но явно любимая машина, какой-то древний "Мерседес", однако слоем пыли выдавал, что его давненько не использовали по назначению.

Ряды пустых бутылок как будто из-под самогона и пластиковые тары из-под домашнего вина. Стеллажи с большим количеством коробок неизвестного наполнения, инструменты и верстак, который привлёк моё внимание. На нем тоже был внушающий слой пыли, а также недоделанный скворечник. А ещё к стене рядом с ним была прикреплена фотография, где очень красивый статный мужчина стоял в обнимку с очень привлекательной девушкой, а рядом находился похожий внешне, но более худой и не такой внушительный (хотя всё ещё высокий) парень с более молодым (возможно, потому что безбородым) лицом. С удивлением на этом снимке я признал Шоту, которого с трудом представлял улыбающимся. Вечно угрюмый горный великан с гигиеной тролля, совсем не этот сексапильный красавчик с фотографии, чьи мускулы рвут рубашку даже на напечатанном снимке.

Я цокнул языком и вышел наружу.

Часть 2

Связи в горах не было, поэтому, пока стирка была в разгаре, мне было совершенно нечем заняться, так что, вооружившись портативным фонариком, я оглядывал форелевую ферму, представляя, как она могла выглядеть раньше, во времена своего расцвета.

Следующие несколько дней прошли также без эксцессов, если не считать, что я чуть не разбился, стараясь побелить дом: стремянка, найденная в гараже, была шаткая, но, однажды увидев, как я раскачиваюсь на ней, тщетно пытаясь восстановить равновесие, Шота бросил пятидесятикилограммовый мешок с кормом, что он нёс в сторону резервуаров с рыбой, и помог мне не упасть. После чего, опять же в полной тишине, что-то сделал с лестницей, чтобы она перестала шататься. И вновь пропал на весь день среди рыб.

Когда он обнаружил свою одежду чистой и вывешенной по всему забору, он если и был удивлён, но вида не подал, зато стал регулярно менять трусы и халаты (их было два: белому вернуть былой цвет не вышло, но он хотя бы стал однотонным, с него ушли пятна, а чёрный просто выглядел свежо), складируя грязную одежду в корзине у гаража.

Увидев, как преображаются его угодья, в один из дней, он спросил:

- Может быть, ты хочешь выходной?

- Вы же говорили, что до сезона нужно много успеть... А тут как будто работы ещё много. Да и куда мне идти, до города далеко.

Он махнул рукой и ушёл в гараж, выгнал оттуда машину и обдал её со шланга водой, пока я обедал. Шота скинул халат, намывая свою машину, так что я был в первом ряду невероятного зрелища, как мощный мужик среди водной взвеси моет машину, не особо стесняясь, что его трусы намокли и облегают его внушительные бедра, когда он наклоняется, чтобы достать до каких-то мест вдалеке, чтобы смахнуть одному ему видимую грязь. Но никакое зрелище не длится вечно, закончив, он переоделся в какую-то обычную бесформенную одежду и куда-то уехал. Я от нечего делать смазал двери в доме маслом из гаража, собрал все скатерти и подушки из беседок и отправил их в стирку, утилизировав непригодные к восстановлению.

Когда Шота вернулся, я уже сидел в чистой беседке, обложившись сидушками и скатертями, штопая дыры и набивая подушки наполнителем, который случайно обнаружил в доме.

Шота снова одобрительно хмыкнул, переоделся в привычный халат и трусы, достал стремянку и принялся покрывать свежим лаком беседки.

К темноте их было не узнать: блестящий лак покрывал заигравшую благородными оттенками древесину, чистые и ровные скатерти покрывали столы, все скамьи и стулья манили присесть новыми с виду подушками. Мы удовлетворённо смотрели на результат своей работы, Шота протянул мне руку и пожал протянутую ладонь крепко и произнёс:

- Спасибо, не ожидал.

Это было сказано неожиданно тепло. Я улыбнулся ему, он сразу отвернулся и вновь угрюмо ушёл в свою комнату. Я пошёл принимать душ, как внезапно вода перестала течь. Я позвал Шоту, но он не отзывался, поэтому я, не накидывая полотенца, так как был весь в пене, прошлёпал до его двери, где услышал, как он гневно разговаривает с кем-то по телефону, ругаясь по-грузински в трубку. Я быстро ретировался, но вода так и не появилась, а я начал мёрзнуть, поэтому я снова позвал его.

На этот раз он влетел в душевую с раскрасневшимся лицом, но, увидев меня, остолбенел и резко побледнел. Затем быстро развернулся и, глядя на дверь, спросил, в чём дело. Когда я объяснил, он попросил подождать, а через несколько минут вновь появилась вода. Я домылся и в нижнем белье пошёл к себе, где в коридоре столкнулся с Шотой, который извинился, что влетел без стука в душ:

- Я подумал, что-то случилось...

- Ничего страшного не случилось! - я улыбнулся ему и повернулся боком, чтобы проскользнуть мимо него к своей комнате.

- Ого, какие трусики. Я не знал, что мужчины носят такие.

- Это ведь обычные плавки, носят, конечно...

Я немного растерялся, да и Шота как будто хотел сказать что-то ещё, но он резко замолчал и снова сделался угрюмым, мы разошлись в разные стороны.

На следующий день он позвал меня к резервуарам и был небывало разговорчив: рассказывал о рыбах, показывал их цикл взросления (в каждом водоёме были рыбы схожего возраста, где только мальки, где средние, а где уже совсем взрослые). Помимо форели он разводил лосось и осетров, которых я вообще в таком количестве никогда до этого не видел.

Следующая неделя почти целиком прошла в очистке старых резервуаров и их подготовке к пуску проточной воды и заселению. Каждый день мы вылазили оттуда измазанные в иле и грязи, воняющие рыбой, но довольные.

Пока в один из дней не приехал дедок, привёзший чачу.

Шота купил несколько пузырей с алкоголем и начал пить сразу же, как только машину дедули перестало быть слышно с дороги.

Он уже начинал мне нравиться, больше разговаривал, иногда даже смеялся с моих шуток, хвалил мои руки, приведшие в порядок ему беседки и дом, принёсшие уют... А тут всё вернулось в угрюмое и молчаливое состояние. Грязная одежда перестала появляться в корзине, Шота почти не выходил из комнаты, а на третий день перестал готовить, поэтому готовкой занялся я. На пятый день запоя он перестал есть, и выходить из комнаты вовсе.

Иногда я слышал, что он с кем-то разговаривает по телефону: то снова ругаясь, то чуть ли не рыдая и будто умоляя.

Время от времени приходила бабушка Нино, приносившая картошку и овощи, сулугуни и свежевыпеченные пури (вкусный хлеб из печки), я спросил у неё совета, на что она сказала, что такому мужику, как Шота, женщина нужна, а он никого, кроме бросившей его жены и видеть рядом с собой не хочет.

Я глубоко задумался. Сочинил себе тысячу планов, как можно его совратить, но каждый раз отказывался от реализации, потому что шансов проявить интерес у него было масса, но он не вёл себя ни как таксист, ни как Гурам или Гио, не проявлял никакого сексуального интереса ко мне, в отличие от них. Да и боялся я: одна оплеуха от него - и меня нет...

Случай подвернулся внезапно. В один из дней, когда я возился с резервуарами с рыбой, благо Шота успел мне объяснить, что нужно делать, я увидел, как он нетвёрдо идёт к машине.

Бросив сачок, которым пытался выловить остатки стрекоз, съеденных рыбами, я поспешил перехватить пьяного мужчину, а тот, увидев меня взревел и заключил в объятия, падая на колени и зарываясь лицом у меня на груди, лапая руками бедра и спину.

Я опешил от такой реакции, а он все что-то шептал и целовал мой подбородок и губы, его глаза застилали слезы, по лицу бродила безумная улыбка, а от него пахло перегаром, потом и даже как будто мочой.

Мне было и приятно, я ощущал его силу и какую- то невероятную любовь, но и брезгливо от запахов и ситуации, я отстранился, выставив вперёд руки, из-за чего он зашептал:

- Что не так, что опять не так, что я не так сделал, милая, дорогая, что мне сделать?

Я молча взял его за руку и повёл в душ. Он отупело брёл за мной, спотыкаясь и икая, но покорно идя след в след.

Вы когда-нибудь стирали руками плюшевых медведей в человеческий рост?

Если да, наверное, можно сравнить следующие полчаса именно с этим действием.

Он все время что-то бормотал, перемешивая грузинский и русский языки, извинялся, спрашивал, что он может сделать, но покорно поднимал руки и ноги, когда я его просил, чтобы тщательно намылить его тело. Ну и, конечно, член. Чудо, а не член: в спокойном состоянии толстенькая колбаска с яйцами вдвое большими его самого, мгновенно отреагировавший на мою намыленную руку, когда я, прикусив губу, начал намыливать его мошонку. Увеличился в размерах он не сильно, наверное, сантиметров до 16, сначала встав перпендикулярно телу, а затем стремясь дальше к животу. Возбудившись, он перестал бормотать, закрыл глаза и просто стал стонать, стоило мне прикоснуться или даже случайно задеть его пенис.

Не удержавшись, я, намылив ладонь, ухватился за его поршень и сделал несколько движений, стягивая и натягивая обратно кожу крупной лиловой головки, что вызвало протяжный стон и великан, крепко зажмурившись, начал кончать, выстреливая тягучими струями в меня, себя и стену, орошая всё невероятным количеством семени, я насчитал одиннадцать залпов, из которых первые пять поразили меня объёмами, на последних его член, немного содрогаясь, выплёвывал лишь маленькие жидкие струйки, мгновенно стекающие по венам его члена, смываясь водой.

Намылив его член ещё раз, пройдясь по ногам и промежности, вымывая остатки семяизвержения, я снова взял его руку в свою, трясясь от возбуждения и отвёл всё ещё вдрызг пьяного мужчину в его комнату.

Зайдя в неё, я чуть не задохнулся от затхлого запаха. Тут же приоткрыл окно, содрал старое постельное и принёс своё, перестилая кровать. Всё это время гигант стоял, осоловевшими глазами глядя на меня, а когда я закончил и позвал его лечь, он подошёл к комоду, выдвинул верхний ящик и достал оттуда сиреневую и очень легковесную ночнушку, бросив её на кровать, оттуда же он извлёк женские трусики и кинул туда же, затем всхрапнул и сел на кровать, лепеча не своим голосом:

- Оденься как тогда, прошу тебя, чтобы как прежде, чтобы всё как тогда.

Я попытался объяснить Шоте, что я не его жена, но он не слышал меня, продолжая повторять это как заклинание.

Часть 3 (последняя)

Я скинул с себя сырую одежду, в которой мыл этого мужчину, натянул ночнушку, приятно прилегавшую к коже и вертел в руках нижнее белье, не решаясь заменить своё, но пока я думал, Шота приблизился ко мне, ладонью взял мою голову и приблизился своим лицом, целуя меня так нежно и страстно, вытворяя такое своим языком в моем рту, что я вспоминал, что он невероятно пьян только от привкуса алкоголя с его губ, когда он давал мне подышать, отлипая совсем ненадолго.

Он гладил мои лопатки и бедра, продолжая целовать, затем увлёк в постель, навалившись сверху, я почувствовал его снова восставший член, упёршийся мне в живот. Шота продолжил меня целовать, начал снимать петельку ночнушки и... Внезапно выключился, оставшись лежать на мне, прижимаясь жёсткой щетиной к моей шее и придавливая тело своим весом.

Выбраться из-под него было невозможно: стоило мне пошевелиться, как он тут же начинал ворчать сквозь сон и лишь крепче прижимал меня к себе, иногда сквозь дремоту начиная совершать поступательные движения, но окончательно не просыпаясь.

Кажется, член его не успокаивался всю ночь и только ближе к утру я смог кое-как уснуть, приняв более-менее комфортную позу, согреваемый этим волосатым медведем.

Проснулся я от яркого солнечного света. В кровати я был один, окно нараспашку открыто, за ним, на деревьях поют птицы, а с улицы раздаётся насвистываемая мелодия. Я потянулся и встал с кровати: мельком подмеченные вчера бутылки исчезли, в комнате было убрано и свежо.

Я вышел в коридор, с удивлением наступив на непонятно откуда взявшийся ковёр. Прошёл мимо своей комнаты: постель была убрана, подушка и одеяло исчезли, моих вещей тоже не было видно. Холодок осознания пробежался по спине: сейчас Шота меня прогонит.

Как на казнь я прошёл мимо гостиной, не обратив внимание ни на что, вышел из дома босиком, пытаясь сориентироваться, откуда доносится песенка, насвистываемая Шотой.

От резервуаров, конечно. Я побрёл к ним, Шота увидел меня издалека: на нем была расстёгнутая клетчатая рубашка и чистые трусы, он встал во весь рост и широко улыбался. Я замедлил шаг, не понимая, что происходит.

Шота перестал улыбаться и постепенно мрачнел.

- Так, значит, это была не она...

Я встал на месте, душа ушла в пятки. Неужели, он до сих пор думал, что его жена вернулась? Я испугался, что он меня утопит в водоёме со своими любимыми рыбами, скормив потом им по кусочкам. Меня резко забил озноб, я обхватил себя руками и внезапно осознал, что всё ещё стою в женской ночнушке, я посмотрел на неё, будто видел впервые, а потом на него. Его ноздри вздувались от ярости, лицо побагровело, на щеках играли желваки. Он сжал огромные ручищи в кулаках, но продолжал молчать, хотя я предпочёл бы, чтобы он на меня наорал и выгнал взашей. Но вместо этого он отчётливо и вкрадчиво сказал:

- С этого дня, маленькая дрянь, у тебя начнётся новая жизнь. Принеси мужику чачи, она в гараже.

Я развернулся и бросился в гараж, бутылка, последняя, стояла на убранном верстаке, рядом с законченным и очень аккуратным скворечником. Я схватил бутыль и поспешил обратно. Шота сидел на краю резервуара, широко расставив ноги, открыв бугор на обозрение и демонстративно его почёсывая, наблюдал за моим приближением. Он взял бутылку и сделал несколько крупных глотков.

- На кресле в гостиной лежат мои трусы. Сходи, простирни их руками. Затем сходи в душ, промойся, а когда я вернусь, лежи на кровати, намазанный кремами моей жены, в её белье, готовый обслуживать моё хозяйство.

Он схватил через трусы свой член и потряс им, давая рассмотреть напряжённую плоть через ткань.

Я поспешил выполнить его приказ. Как только я закончил наносить пахучий косметический крем на тело, Шота зашёл в комнату.

Он снял трусы и медленно приближался, сказав лишь одну фразу:

- Хотел побыть моей женой? Сейчас ты попробуешь, каково это.

Он вырвал из моих рук крем, нанёс обильно на головку своего члена, развернул меня задом и почти сразу вставил в меня, начиная интенсивно трахать, вжимая одной рукой мою голову в подушку, а другой поддерживая за талию, не давая убежать. Он контролировал каждое наше движение и долбил так ритмично и динамично, что моя простата будто начала отвечать на его толчки взрывами тепла и удовольствия, в какой-то момент я начал стонать, что завело грузина ещё больше, он отпустил мою голову и взялся за меня обеими руками, ускоряя темп, я затрясся в судорогах оргазма, заливая трусики, надетые на мне и смещённые им в сторону, чтобы получить доступ к моей дырочке, но не остановился ни на секунду, даже почувствовав, что я кончил, продолжив скачку и лишь ускоряясь.

После оргазма каждый его вход сопровождался моим громким вскриком, потому что простата теперь вместо волны удовольствия посылала по всему телу сигнал, будто он прошивает меня насквозь, а при каждом выходе стон облегчения. Вскрик-стон-вскрик-стон-вскрик-стон... И вдруг я почувствовал вторую волну оргазма, пришедшую из ниоткуда: мой член не был возбуждён, но цунами затопило меня целиком, я закричал во весь голос, срывая связки, конвульсивно забился в его крепких руках, держащих меня, мой сдавшийся член изливал сперму, а я дёргался, видимо, так сильно сжимая мышцы сфинктера, что Шота остановился, давай моему анусу посжимать свою головку, и с громким рёвом начал кончать внутрь меня, вновь глубоко задвигая свой хер, орошая горячим семенем мои внутренности так, что я чувствовал это даже через собственный оргазм, хотя тот и начинал постепенно растворяться, заменяясь тупым чувством боли от трения в заднице.

Закончив извергаться внутри меня, Шота, уже не держа меня, позволил рухнуть на кровать, сделать несколько контрольных фрикций в хлюпающем очке, хлопнул меня по попе, закинул свои трусы на плечо и, как ни в чем не бывало, встал и отправился обратно к резервуарам с форелью, лососем и осетром.

Следующие дни превратились в бесконечный траходром с темпераментным грузином: он бросал в меня ночнушки и трусики своей жены, уходил заботиться о рыбах, а когда возвращался, рвал на мне нежные и мягкие одежды, ставил раком и очень жёстко, гораздо жёстче первого, уже без смазки, входил внутрь, всегда кончая где-то глубоко и каждый раз доводя меня минимум до одного оргазма, отстранялся, начинал насвистывать и снова уходил к рыбам.

Завтрак. Переодевание в его жену. Бестолковый секс с уничтожением одежды.

У меня уборка территории и готовка обеда.

У него забота о рыбах.

Обед. Переодевание в его жену.

Грубый секс раком, неизменно порванная одежда.

Он уходит кормить рыб и чистить резервуары.

Я ухожу подмываться, стирать постельное белье, его трусы и халат, занимаюсь территорией: газонами, плющом, виноградными зарослями.

Ужин, перевоплощение в его жену, Шота выпивает, пьяным просит прощения, целует в губы, покрывает нежными поцелуями всё моё тело, засыпает, крепко прижав к себе... И снова утро, начинающееся с того, что этот ещё несколько часов назад трогательный, обходительный и нежный мужчина переворачивает меня на живот, разрывает одежду и вероломно берет меня сзади, доводя до очередного исступлённого оргазма, после которого кончает и сам.

И по кругу, день за днём

Пока в один из дней чача не подошла к концу, а новую у приехавшего деда он отнёс на склад и разлил по поллитровым бутылочкам, явно на продажу в ресторане.

Кажется, начинается сезон, и подготовительное время подошло к концу.

На следующий день он постелил мне в маленькой комнатушке и вновь стал отдаляться.

В конце первой недели, которая пронеслась мгновенно - посетителей было много, отдыхать было некогда, я работал официантом, уборщиком и подсобным мастером по всему, что могло выйти из строя во дворе и обеденной зоне. К вечеру каждого дня я валился от усталости, не успевая осмыслить происходящее. В воскресенье Шота выплатил мне зарплату за первый месяц, докинув почти половину сверху, но не объяснив, за что.

Среди прочих гостей я начал замечать, что время от времени приезжала семья, что продавала ему сыр, овощи и домашнее вино, а он заигрывает с их дочкой примерно моих лет: та покрывается румянцем, опускает взгляд, но не уходит и как будто ловит моменты, где она может остаться с великаном наедине.

Бабушка Нино продолжала приносить хлеб и иногда мацони, радуясь, что у нас всё получилось, замечая Мариам (так звали ту дочку) и посмеиваясь своим мыслям, кивала и говорила: "А я говорила, женщина ему нужна!". Дедок тоже продолжал заезжать, исправно привозя литры, если не тонны чачи и вина, но Шота больше не прикладывался к бутылкам.

Все попытки поговорить он пресекал, исправно платил, посреди недели просил дедка довезти меня до Батуми и показать город. А ближе к концу лета выдал ещё одну премию и сказал, что отпускает меня на неделю раньше срока, так как теперь ему помощник без надобности. Когда я попытался выяснить, в чем дело, из-за его спины вышла Мариам, и всё встало на свои места.

Так и закончилось моё грузинское приключение, но не кавказская хроника, ведь, чтобы вернуться, мне предстоял долгий путь на поезде через Баку.

страницы [1] [2] [3]