Месяц на двоих. Борис наблюдает. Муж наблюдает за изменой жены

Павел провёл Бориса через тёмную прихожую, пахнущую воском и старой древесиной, в кабинет. Здесь царила иная атмосфера, словно отдельный мир: терпкий запах дуба, смешанный с ароматом смолы, нагретой за день солнцем, и лёгкой пылью старых бумаг, что витала в воздухе, словно невидимая память. В углу, как безмолвный страж, стоял тяжёлый письменный стол из тёмного дерева, его полированная поверхность отражала слабый свет. Стены были сплошь уставлены высокими стеллажами, забитыми книгами в потрепанных переплетах и стопками аккуратно перевязанных папок. У окна, на массивной треноге, замер телескоп — длинная тёмная труба из матового металла, направленная, казалось, прямо в бескрайнее балтийское небо. Но стоило прицелиться пониже, и она смотрела прямо на крышу дома.

— Раскладушка вон там, у шкафа, — Павел кивнул в дальний угол, где стоял высокий шкаф с потемневшим от времени стеклом. Он уже взялся за дверную ручку, чтобы оставить Бориса осваиваться, но на пороге столкнулся с Анной.

Анна вошла с подушкой в руках — белоснежной, в наволочке с тонкой вышивкой, словно сплетенной из лунного света. Ее взгляд скользнул по телескопу, задержался на Борисе, замершем у окна, и она сделала паузу. Слишком долгую, чтобы быть просто секундным замешательством. В этой паузе читалась легкая тревога или, быть может, невысказанный вопрос.

— Удобно будет? — спросила она, кладя подушку на одно из массивных кожаных кресел, и, не дожидаясь ответа, вышла, оставив за собой едва уловимый шлейф свежести.

Борис, ощущая легкое напряжение в воздухе, медленно провёл рукой по медной окантовке телескопа. Холодный металл чуть качнулся под его прикосновением. Он наклонился, приник глазом к окуляру — и увидел лишь край крыши, выбеленный солнцем угол чего-то белого. И больше ничего. Пока.

В комнату, словно вихрь домашнего уюта, вошла Нина Петровна. Она несла плетёную корзинку, прикрытую полотенцем, от которой шёл такой жар и дивный, сладкий дух яблок и корицы, что кабинет мгновенно наполнился домашним теплом.

— С дороги, поди, проголодался, — сказала она, ее добрые глаза окинули Бориса. Она проследила за его взглядом, направленным на телескоп, и сама запнулась. Глянула на блестящую трубу, потом на корзинку в своих руках, словно сравнивая их, и легонько кашлянула. — Ты это... не балуйся тут с оптикой. А то Павел рассердится. Он у нас астроном-любитель, но к своим инструментам относится очень... трепетно.

Она поставила корзинку на стол, чуть отодвинув стопки старых книг, и вышла, прикрыв дверь плотнее, чем следовало. Воздух вокруг телескопа словно слегка зарядился предостережением.

Борис потянулся к окуляру, но тут снова вернулся Павел. Он прошёл прямо к книжному шкафу, бормоча себе под нос:

— Книгу забыл, вот растяпа.

Он вытащил тонкую брошюру в синей обложке, взглянул на Бориса, затем на телескоп — и замер. В его глазах мелькнула искорка, уголки губ тронула лёгкая усмешка.

— Смотри, смотри, — сказал Павел, его голос был мягок, но с ноткой предупреждения. — Только не увлекайся. У нас тут, знаешь, звёздная ночь — самое оно.

Он вышел, и Борис остался один. Телескоп стоял рядом, его чёрная труба словно манила, но в окно доносились другие звуки. Со стороны пляжа плыли голоса: смех Нади, звонкий, властный голос Оли, командующей:

— А теперь — руки в стороны! Дышим ровно!

Валерия, мать Нади и Коли, шатенка с изящной фигурой йогини, психолог по профессии, тридцати лет, в разводе, тоже была там, ее тихий, мелодичный смех лишь изредка доносился сквозь голоса детей и Оли. Борис провёл пальцем по холодному металлу трубы, но не прильнул к окуляру. Вместо этого он сел на край раскладушки, взял из корзинки тёплый, ещё источающий жар пирожок и откусил сразу половину. Корица обожгла язык сладким огнём.

За дверью снова послышались шаги — Павел возвращался. Борис, не раздумывая, сунул оставшуюся часть пирожка в рот целиком и, жуя, уставился в окно, делая вид, что крайне заинтересованно изучает проплывающие облака. Павел прошел мимо, не заметив его кулинарных ухищрений, и кабинет снова погрузился в тишину.

Оставшись один, Борис обвел кабинет взглядом. Телескоп манил, обещая открыть что-то скрытое, но в руках еще хранилось тепло от пирожка. Он доел его, вытер пальцы о салфетку из корзинки и, наконец, подошел к тяжелому письменному столу. Резные узоры на дереве хранили прикосновения многих поколений. Он потянул за один из ящиков – тот подался с усилием, словно не хотел расставаться со своими секретами. Внутри, среди пожелтевших писем и засушенных цветов, лежала фотография.

Он вытащил ее. Края выцвели от времени, один уголок был оборван. Двое молодых мужчин в выцветшей армейской форме стояли, обнявшись за плечи, на фоне сухой африканской саванны, затянутой желтоватой дымкой. Один — молодой, с бесшабашной, искренней улыбкой, его отец. Второй — более серьезный, с впалыми щеками и глубоким взглядом, дядя Павел, тогда еще совсем другой, не моложавый физик, а крепкий солдат. Сзади, в пыльном мареве, угадывался силуэт армейского грузовика. Борис провёл пальцем по пожелтевшему глянцу. Африка. Дед тоже где-то там был, в свое время, в другой войне, на другом континенте, но дух приключений, дух долга, казалось, витал в этом кабинете.

Он оглянулся на шкаф, к которому ранее кивал Павел. Дверца поддалась со скрипом, и изнутри на него пахнуло нафталином и сухой древесиной, запахом давно забытых времён. На плечиках, расправив тяжелые складки, висела шинель. Темно-серая, с потемневшими от времени петлицами, грубое сукно пахло историей, прошлыми битвами и походами.

Он снял ее, встряхнул. Шинель оказалась удивительно тяжелой, колючей на ощупь. Борис сунул руки в рукава, и чужая, но такая родная тяжесть легла на его плечи. Он повел рукой по грубому сукну, чувствуя каждую нитку, словно прикасаясь к памяти.

«Надо бы посмотреть на себя в зеркало», — подумал он. Борис вышел в коридор, где на стене висело старое, слегка помутневшее зеркало в резной раме.

В этот момент из-за поворота, со стороны пляжа, в коридор влетели дети — задорная Надя одиннадцати лет и тихий Коля восьми лет. А за ними, словно бабочка, впорхнула Оля. Светло русая красотка-хореограф, выпускница училища танца, 21 года, в прекрасной физической форме, она постоянно ходила в белом балетном купальнике, который эффектно обрисовывал ее фигуру и просвечивал юными сосками, смущая мужчин вблизи. Сегодня поверх купальника была надета лишь короткая юбочка. В руках у нее была пустая пластиковая бутылка.

— Воды! — крикнул Коля, но налетел на Бориса и замер, уставившись на шинель. — Ого!

Надя тоже остановилась и, не спрашивая, протянула руку и пощупала рукав. Сукно заскрипело под ее пальцами.

— Настоящая, — сказал Борис, чувствуя, как жар заливает шею от неожиданной встречи и ее пристальных взглядов. — Моего деда.

Коля уже тянулся к другой поле, изучая воротник. И вдруг Оля, шагнув вперед, тоже автоматически провела ладонью по рукаву — легонько, словно проверяя, не мираж ли это, не видение ли прошлого, воплощенное в суровом сукне. Ее пальцы на миг задержались на грубой ткани, чувствуя ее текстуру. Она подняла глаза, встретилась с ним взглядом, и убрала руку. Ее щеки порозовели, а глаза заблестели.

— Настоящее сукно, — сказала она, и голос ее звучал ровно, но в нём слышалась новая, непривычная интонация. — Пойдемте, воды наберем.

Но Коля уже нырнул под руку Бориса обратно в кабинет, увлеченный чем-то новым.

— Ух ты, телескоп! — раздался его восторженный голос.

Надя побежала за ним, забыв про шинель. Оля, помедлив, вошла следом — уже как воспитатель, на правах старшей, ее движения были легки и грациозны. Борис остался стоять в дверях, в тяжелой шинели, чувствуя, как под мышками становится мокро от внезапного жара и смущения.

В кабинете Коля уже крутил окуляр телескопа, а Надя тянула его за рукав, требуя своей очереди.

— Оля, смотри! — крикнул Коля.

Оля наклонилась к окуляру, ее гибкое тело сложилось в грациозную дугу. Под короткой юбочкой показались белые, чуть просвечивающие трусики купальника, очерчивая линии ее стройного тела. Борис, стоявший в дверях, не мог не заметить этого, и его смущение лишь усилилось. Оля замерла, всматриваясь. Распрямилась медленно, и краска залила ее щеки уже густо, поднимаясь до самых корней русых волос. Она перевела взгляд на Бориса, стоящего в потрёпанной шинели, и тот понял, что она видела и покраснел. Палатку на крыше. Ее палатку. Тайну, которую телескоп раскрыл не только ему.

— Интересная оптика, всё у меня видел? — сказала она, и в ее голосе сквозила дерзость, вызов и легкая игривость. И, крутанувшись на пятке, сверкнув бельём и смутив Бориса еще сильнее, она вышла из комнаты, оставив за собой шлейф смеха и легкого морского бриза.

Борис стоял в дверях, не зная, куда девать руки. Шинель вдруг показалась ему невыносимо тяжёлой и неуместной.

***

На пляже, куда вскоре присоединились и дети, и Борис, царило оживление. Валерия, мать Нади и Коли, в своём чёрном гимнастическом купальнике для йоги, эффектно подчёркивающем талию и попу, делала растяжку у самой кромки воды. Её шатенные волосы были собраны в высокий хвост, а сосредоточенное лицо выражало внутреннее спокойствие. Однако её взгляд то и дело скользил в сторону Павла, который, как ни странно, не мог оторвать глаз от Оли.

Оля, словно нимфа, руководила разминкой детей для предстоящего танцевального конкурса. Её белое балетное трико подчёркивало каждую линию её тела, а лёгкий морской ветер лишь усиливал эффект, то и дело прилипая к ткани и обрисовывая юные изгибы. Павел, как-будто забыв про свои теоретические расчеты, с улыбкой наблюдал за грациозными движениями Оли, и в его глазах читалось восхищение. Это не укрылось от Валерии. Доверяя своей профессиональной интуицией психолога, она мгновенно уловила этот обмен взглядами. Ревность, острая и непривычная, кольнула её сердце. Она всегда гордилась своей фигурой, своей элегантностью, но рядом с Олей, такой юной и непринужденно-сексуальной, Валерия вдруг почувствовала себя... заметной. И не в том смысле, в каком ей хотелось бы быть для Павла.

Анна, математик по натуре, казалось, была погружена в свои мысли, чертя что-то палочкой на песке, но и она, хоть и менее явно, чувствовала эту напряжённость между её сестрой Валерией и юной Олей. Она любила Павла всей душой и доверяла ему, но Олина непосредственность и красота наверное были вызовом, который трудно было игнорировать, так думала Валерия. На самом деле Павел и Анна пытались создать ситуацию для раскрепощения Оли, кто она такая они хорошо уже знали...

Борис, сидевший чуть поодаль, на старой выброшенной морем коряге, наблюдал за этим спектаклем, этой немой драмой. Он видел, как Оля, словно невзначай, подходила к Павлу за советом о музыке для танца, как их головы склонялись друг к другу, а лёгкая рука Оли могла коснуться его предплечья. Он видел, как Валерия, словно в ответ, демонстративно усложняла позу йоги, изгибаясь в невероятных па, пытаясь привлечь внимание Павла к себе, к своей зрелой, отточенной грации. И он видел, как Павел, поймав взгляд Анны, мгновенно отводил глаза от Оли, как будто бы стараясь вернуть себе образ нежно влюбленного мужа.

Вечером, когда солнце, медленно окрашивая небо в алые и золотые тона, погружалось в воды Балтики, все собрались на веранде. Нина Петровна разливала чай из огромного самовара, а дети, уставшие от пляжных игр и танцевальных па, уплетали очередные пирожки.

Оля, переодевшись в легкое летнее платье, но всё ещё с влажными волосами после душа, села рядом с Павлом. Её смех, лёгкий и звонкий, часто звучал рядом с ним. Она рассказывала о своих планах на будущее, о мечтах покорить большую сцену, и Павел, физик-теоретик, казалось с неподдельным интересом слушал её, задавая вопросы, которые, казалось, сближали их.

Валерия, сидевшая напротив, не скрывала своего недовольства. Ее взгляд, острый, как лезвие, метался между Олей и Павлом. В какой-то момент, когда Павел оживленно смеялся над Олиной шуткой, Валерия резко поставила свою чашку на стол, так что фарфор звякнул.

Борис, наблюдавший за всем этим, почувствовал себя невольным участником чужой игры. Ему было любопытно, что скрывается за фасадом этих идеально отточенных поз и слов.

Позднее, когда дети были уложены, а Нина Петровна ушла отдыхать, Павел и Анна поднялись в свою спальню. Из их окна, откуда лился мягкий свет, доносился их тихий разговор, иногда прерываемый смехом. Борис, оставшийся в гостиной с Валерией и Олей, чувствовал, как воздух наэлектризован.

Валерия, взяв в руки атлас гороскопа. — Мужчины, — проговорила она, обращаясь скорее к себе, чем к Борису или Оле. — Такие предсказуемые в своей непредсказуемости.

Оля, сидевшая у открытого окна, смотрела на звёздное небо Балтики. Она обернулась к Борису, ее глаза блестели в полумраке. — Павел говорил, что сегодня звёздная ночь — самое оно, — произнесла она, ее голос был как шёпот ветра. — Может, посмотришь? Ты же видел мою палатку.

Борис, внезапно, почувствовал, как сердце ёкнуло. Он взглянул на Валерию, которая, казалось, не обратила внимания на Олин намёк, слишком поглощенная своими картами гороскопов.