Хочешь, я Тебя Поцелую. Тематика: Сынок как ты хочешь меня трахнуть

Гале Ливадовой я сунул руку под попу, в то время, как автобус, проехавший тридцатый поворот, собирался сделать ещё тридцать – а меня мутило, хотелось холодного воздуха, и неподвижности.

Я держался, как мог, пионер тринадцатилетний.

За окном были: то горы с блестящими камнями, то море с пенистыми барашками – шёл южный берег Крыма – ЮБК (по первым буквам) называлась наша экскурсия.

Ехали мы из Гурзуфа в Севастополь, в музей моря.

Галя Ливадова сидела со мной рядом, она мало улыбалась, и сейчас не участвовала в общем игровом гвалте, затеянном нашими двумя пионервожатыми.

Она смотрела в окно – спокойная, к своему возрасту уже с женскими формами, девочка.

Она ничего не подозревала, и я, потерявший голову от этих бесчисленных мотаний, вдруг начал подсовывать пальцы под её бёдро, обтянутое тонким трико.

Меж сиденьем и ягодицей я хотел забиться.

Ливадова, ни слова не говоря, выдернула мою руку и бросила её, безвольную, мне на колени – в то время как шофёр кидал руль своими чёртовыми рукоятями то влево то вправо по мере извива нависающей над пропастью дороги; в то время как наш класс горланил артековскую песню:

Все мы любим лагерь этот

Над сверкающей волной.

С добрым утром, добрым светом,

Наш Артек, Артек родной!

В то время как южная крымская весна развивалась медленно и неостановимо, цвёл миндаль и пахло лавровым листом.

В седьмом классе я ездил в пионерлагерь «Фруктовый».

Он располагался в живописных оврагах.

Я был в 1 отряде.

Множество дев я увидел рядом с собой.

Почему дев? Да, потому что все они были с титями.

Видно, продавали путёвки взрослым девахам.

Ох, как я одну хватанул за висячую шкатулку.

Всё не решался. А всё хотелось.

И вот когда у колонки дева нагнулась алым ротиком к водяной струе – и произошло повисание ещё большее – я не выдержал и произвёл цап.

Цап! Цап! Один раз только.

Ясноглазая испуганно-смеющаяся тётка – девка убежала.

Шарахнулась опрометью.

Через день-другой маленький робот – шалун удерживал своими крагами другую куклу из 1 отряда.

Он урчал и приговаривал: когда ты мне дашь?

На стене была надпись: питьевая вода.

Древний географ Страбон:

Каждое исследование о богах включает в себя старые притчи и мифы, в которых древние зашифровали свои знания.

Эти знания они оберегали, окутывали тайнами, и всегда примешивали к реальности вымыслы.

Как Пифагор, так и Платон и Иисус имели двоякое учение, и двоякого ученика. Существам первобытного мира давались очень странные имена, такие как: двери, жилища, виноградная лоза, живая вода, вторая смерть, большой свет, первый человек, большой возница.

В Талмуде сказано: жители Иерусалима спрашивали друг друга: что ты сегодня ел?

С хлебом из просеянной муки или из непросеянной?

С вином на широких подушках или на узких?

В Талмуде под хлебом, мукой и прочем понимается распутство.

На перемене здоровый лоб Меттер вбежал в класс и с криком «А! Морозова! » – накрыл куполом ладони купол груди Люды Упрощенковой.

Потом говорил, что у неё «как каша». Стоял перед нами, картинно облокотившимся о подоконник  и подводил итог.

Любили мы – мужающие школьники – героинь из фильмов, смотрели пристально на телесные траектории советских артисток, их именами называли одноклассниц.

Осень.

У нас физкультура на школьном дворе.

Трико, кеды.

В воздухе холодная лучистость.

Бег 60 метров.

Я уже пробежал и возвращаюсь к старту.

Бежит Оля Егорова.

Раскраснелась.

Спереди бултыхание мешков.

С соседнего двора, через снесённый забор, смотрят три хулиганистых подростка.

Один кричит:

– Жирная сиська.

Все слышат. Не замечают.

Извекова однажды сказала:

– Хочешь, я тебя поцелую? – и потащила в ближайший подъезд, малолетка – малолетку.

Горячий расплав губ – и что-то сверху донизу, вспыхнув, раскололо.

В этом подъезде мы и начали встречаться, у окна на третьем этаже.

Однажды я услышал:

– Возьми мои груди.

Десятиклассница встала ко мне спиной.

Что оставалось делать?

– Бери. Я хочу, чтоб ты делал со мной как мужчина.

Я взял. У меня вспотели линии на ладонях – я как будто держал дары.

В окне виднелась  труба с десятиэтажный дом. Хотелось с неё прыгнуть.

Я однажды залез на самый верх. И посмотрел внутрь.

У молодых девчонок грудь, как камень, гальник, глыбун.

Лера Тишина – спортивноногая тонкоталиевая девушка, занимающаяся художественной гимнастикой 3 раза в неделю, стоит  передо мной в парадном.

Золотая снарядная коса, длинные шпагастые пальцы.

Ни к чему я не смею прикоснуться.

Через много лет на улице в меня чуть не врезается высокая рыжая огромнозеленоглазая женщина.

Я тихо говорю:

– Ты голливудская кинозвезда.

Вечером я смотрю на фотографию.

На моей безудержной панковской полке три певуньи.

Лера посередине.

Грудь крута и призывно-недоступна.

Белая полоска фартука крепко обхватывает спортивную тренированную талию.

Выпускной вечер был памятен танцами под ВИА в спортзале.

Дуванов играл на соло-гитаре, девушка с распущенными волосами пела.

Потом пошли гулять длинным рядом – девушки с причёсками в белых платьях, а мы в костюмах с галстуками (у меня  жабо) – по центральной улице.

И пришли в Кремль.

И начался дождь.

А у нас гитара.

А дождь гитаре – не помеха.

И вот под сводами Успенского собора, где камень хранит звук и распространяет его, мы пели:

Говори ты ей – люблю я,

Отвечай ему – люблю я.

И дела свои сверяйте

Лишь по двум словам.

Между вами – мир – чудесно.

Как сейчас понимаю, это было прощание всех со всеми.

Некоторых я не видел больше.

Лера Тишина, Вика Золотницкая и Лида Басова остались для меня в том Кремле – тёплым дождливым рассветом июньским – они близко  к нам с Лёшкой стояли, и я играл в последний раз эту песню.

Я в гараже помогаю отцу ремонтировать «Победу».

Ворота распахнуты.

Поднимаю голову – проходит с двумя полными вёдрами воды Таисия Петрова.

По стенам плывёт свет, отражающийся от кружков воды.

Я бросаю инструменты.

Какая девушка!

Мы выросли в одном дворе.

Она в детстве говорила не «дурак», а «пиду- пирак».

Слово делила на слоги и к каждому прибавляла «пи», играла в эту игру, бегала между нами и щебетала.

Часто я садился с гитарой напротив её окон.

Тая очень обиделась, когда пидупирак на первом свидании взял её за млечную железу – подобную месяцу.

Ещё она боялась, что упадёт забор, когда мы проходили мимо дома старика, продающего опарыш.

У старика было лицо, как натоптыш.

Мы простояли с ними всю ночь в подъезде, в тёмном углу, под лестницей.

А сцапали они нас – десятиклашек на «огоньке» в Облдрамтеатре – и повели себя провожать.

У меня была такая высокая, с крашеными волосами.

У Лёшки пониже и потолще.

Высокая крашеная и пониже и потолще поставили нас рядом с собой – производить действия.

Моя, помню, ежесекундно ждала от меня, но секунды проходили – а я только в темноте делал вид, что вот-вот начну.

Руки её были на моих плечах, она была в лёгком пальто, я держал её за талию, прислонив к стене.

Рядом с нами баловались – хихикали.

Лёшка со своей что-то совершали; может быть, поцелуи, может быть, лёгкое раздевание и приникание к горячему телу.

Хорошая прогулка была из Облдрамтеатра по ночному предновогоднему городу – медленная, часовая.

Я так ничего и не предпринял.

Мне было легко это сделать; потому что сердце моё было разбито, расколочено Извековой – у меня и сердца-то не было.

На этом «огоньке», кстати, я её видел – прошла мимо победоносная кобра, взглянув на меня вредно – царски.

Малолетки  нецелованные,   горрощинские  курилки- лимитчицы, и кавказская змея.

«Не ставьте памятник в Эрзории».