Жизнь не Схема, а Свободная Игра и Радость. Жизнь проституток

Песни Необрезанных!

У Black Sabbath бивневая музыка.

Мрачно-драгоценная какая-то.

Евсей, наслушавшись барабанно-гитарной месни вперемежку с лезвионным вокалом Оззи Осборна, решает создать свою группу.

– Группа будет называться «Эмбрион», Embrio – по третьей композиции из альбома «Мастера реализма».

– И о чём же вы собираетесь петь? – спросил я красивого, как херувим, стилягу в расклешенных от бедра брюках.

– I have big a member,

I have big a stick.

У меня большой член,

У меня большая палка.

Надо сказать, что в то время пели «мой адрес не дом и не улица, мой адрес Советский Союз».

Пришлась ли по адресу палка подростка – только вскоре Советский Союз был разъябошен роком.

Юртыш на проводы в армию своего брата пригласил - и меня.

Два наперстка водки я вкинул – восьмиклассник.

Между опрокидываниями - зазвав меня в кладовку - два брата завели мне   Роллинг Стоунз.

Я послушал – и отправился домой, как человек – пьяный школьник 14 спецшколы, где изучали Джерома Дэйвида Сэлинджера «Над пропастью во ржи» в переводе Райт – Ковалёвой.

Только около входа во двор я увидел херувима с односкоростным мопедом.

– Дай прокатиться.

Мне передают руль, я перекидываю ногу через седло.

Поотталкивался носками туфель, как рыба плавниками, потом завращал педалями, чтоб завести.

Я хотел сказать, что как только я вкрутил акселератор в кисть, становой хребет отклонился назад, а копчик оказался на горизонте – но я скажу иначе: я просто затарахтел по Эрзории, встречая эрзяков и эрзячек.

Они заглядывали мне в глаза, а я их никого не замечал - вот так.

Гордый поехал, с большим самомнением, на моторе.

Я знаю, почему я хотел гонять на мопедах и мотоциклах – чтоб потом написать стихи:

Вруби-ка передачу,

Как фуссовый аккорд.

Последнее я трачу,

Ветреностью горд.

Без номера на крышке,

Но с искрой на руле

Приговорённый к вышке,

Молнирую во мгле.

Зачем такая скорость –

И дым, и свет, и гром?

Чтоб не скатиться в пропасть,

Не залежаться в лом!

Под Битлз и Лед Зеппелин,

Под русский детский рок

Мы разодрали зипперы,

И сбили потолок.

Как жаль, что это буйство

Не нужно никому.

Поэтому так пусто

В твоём родном дому.

Лишь бритвенные наци

Выносят вверх тебя,

Нордические танцы,

Зигзагом укрепя.

Поэтому ты гонишь,

Срывая горький лак,

И в ощущеньях тонешь,

Заваливая мрак.

Держи тебя традиция

С разгоном всяких прав,

У чувств такая дикция,

Что внятной стала явь!

Согласованный транс, в котором ты постоянно пребывал, исчезал.

Наступала сверхреальность.

Offreal – аврал.

У чувств действительно была такая дикция, что явь становилась внятче.

А брюки - то клёш!

Штанина и попадает в моторную звёздочку!

Я падаю набок.

Меня зажевал мопед!

Я дёргаю ногу – не тут - то было.

Лежит и держит:

- Покатался? А теперь снимай штаны.

Ругаться я начал матерно.

Отставник – полковник, который всегда гуляет со своим внуком-скрипачом  Ромкой, принёс из дома ножницы, и меня выстриг.

С взлохмаченной штаниной я предстал перед Евсеем.  

– Кажется, идея сценического костюма есть, – сказал хозяин мотора.

Однажды в сарае, где стояла двухцилиндровая «Ява», я увидел, кроме Евсея, ещё двух ездоков.

Это были одноклассники Митя Ливкин и Митя Рывкин.

– Познакомься, – сказал создатель «Эмбриона», – это музыканты моей группы. Сейчас мы будем выпивать,– и он поставил на отцовский верстак бутылку «Солнцедара».

Разлили, опрокинули, и Евсей огрызком красного карандаша начертал на картоне, которым были оббиты стены:

Today drink (сегодня пили): Guns, Ben and Brian. 15 июня, ХХвек, Фокс.

Кроме этой надписи там были и другие – уходящие на потолок.

Любили бухать эмбрионы.

Потом происходит нечто невиданное: Ливкин и Рывкин поднимают задок «Явы», а Евсей, расстегнув ширинку и, надев презерватив на пиписон, вставляет его в выхлопную трубу – дёргается и кричит:

-На-на! Будешь е*ать мозги?

Потом отдыхает.

Видимо, таким необычным образом наш идеолог хотел войти в магический контакт с мёртвым железом – я думаю, после этого «Ява» ездила быстрее, заводилась – только ногу покажешь, а уж об жевании штанины и не помышляла, красная.

Прямо как древние язычники-славяне, которые, правда, не вступали в половой контакт – а больше били батогами идола Перуна, чтоб исполнил их просьбы.

И сказал я себе:

-Финиш! Куда я попал? Это же тантристы – калиюжники – Шивалингамы! У них всё через фаллос.

Так непонятными, вычитанными из книжек словами я успокоил себя, и всё встало на свои места.

Солнцедар – вино СССР.

Солнцедаром можно заборы красить, так говорили.

Люди СССР любили пить.

Мы любили пить и жить в Эрзории – никуда отсюда не уезжать, а если уезжали, то возвращались.

Эрзория находится за 101 км.

От Москвы.

Сюда ссылали.

Посылали на.

Люди здесь наткнувшиеся на то, на что их послали.

И уткнувшиеся, от нечего делать, в это.

Исстари здесь жила эрзя – мордва.

(Бог Мардук поднялся с Шумера через Каспий и Волгу и с помощью генной инженерии из лесных жителей создал нас – мордву).

Потом пришли вятичи (венеды, вандалы) с востока Германии –  они в наших краях облюбовали «мягкую рухлядь» – шкурки зверей.

Так в Волго-Окском междуречьи образовался русский этнос – и хватит об этом.

Я отбрасываю карандаш, выглядываю в окно и ору:

Гои необрезанные, бл*дь!

Разгосударствлю, отваучероваю – на х*й!

Неправдоподобно передразниваю телевизор!

Почему я люблю «Эмбрион»? – они всю дорогу поют правду!

Коля и Саша Дубковы приводят ко мне Чинипегина.

Он в чёрном, осеннем пальто.

У него есть «Урал»-электрическая гитара за 160 рублей.

На следующий день я прихожу к Чинипегину в гости, и беру её в руки.

Про массивную, и гладкую я говорю: вещь.

Чинипегин просит меня что-нибудь «навернуть»: а я и не умею сыграть так, чтоб он сказал: вещь.

Беру какой-то страшный аккорд, следом  ещё один.

В этом мы с Чинипегиным и разошлись потом: он хотел играть «тирли-тирли», а я «джэ-джэ».

Высоко поднимая локти, представитель центровой молодёжи Лукьян Дваждыв садит барабан.

... Я бью медиатором по струнам, как скребком по сосулькам, Чинипегин, надев «для понта» фирменные чёрные очки, склонился над «Ионикой»,– мы репетируем в актовом зале Рыбного техникума.

В перерыве Чинипегин объявляет:

– Я знаю ребят – они свою группу назвали «Битлаки».

Иногда к микрофону подходит один из Дубков и поёт:

– Больше мне не пиши, не звони, не надо,

Я хочу все забыть, все забыть хочу -

Нежность слов (2 раза)

Тишину наших встреч,

Все, что мы не смогли уберечь!

Припев: В дни мои и ночи входишь ты без спроса,

И на все вопросы говоришь «люблю»!

Как тебя забыть мне, если ты повсюду,

Лишь глаза закрою — ты опять со мной…

Дубок  юношествен.

Дваждыв  принцессен.

Чинипегин  музыкален.

Я, вообще, ногой притоптываю.

Исходя из этого, как только Дубок перестаёт петь, мы начинаем с музыкой плохо поступать.

Как будто металлоломом нагружаем вагоны, и пускаем их под откос.

Мы хотим играть матёро.

С перекошенными сильными лицами мы идём на сечу с такими же, как мы – вот как понимаем рок.

С Лешкой Динаренко, с кем вместе сидели в школе за одной партой – во Дворце профсоюзов пришли записаться в кружок ВИА.

Руководитель Бабенков играет перед нами на гитаре.

И так аккорды ставит и эдак.

Больше мы сюда не приходим.

Джаз - музыка не наша.

(«Люби меня, пока не начался джаз» – т. е. вся фигня, – так Чинипегин через ряд лет расшифрует эту строчку БГ).

Мы хотим играть Шизгару Шокин Блю просто и заводно, как член входит и выходит из влагалища.

Лысый человек, с седой бородой, в ботах и спецодежде везёт тележку с упаковочной, разорванной бумагой к дверям супермаркета.

Это Севастьян Углин – ещё один клавишник – только прошло 20 лет.

Углин играл и пел, как Элтон Джон.

Мы репетировали (уже другая группа была) песню, известную в эрзорийских,   дворово-клубных местах:

Не со мной идёшь ты рядом,

Не меня проводишь взглядом.

Ля минор на пятом – седьмом ладах, мизинец отводится в сторону и прижимает на второй струне «соль». На лидер-гитаре Умар Гельский (руководитель), аккуратный, барабаны Дваждыв, способный, шпалы (клавиши) – Углин, бас-гитара – я, еле-еле талантливый.

Всё это была ресторанно-свадебная лирика.

Играть зловещие риффы мы не умели.

А, если играли, то это было уж очень безобразно.

Да и слова... Какими должны быть слова, чтоб?

Чтоб ими убить на месте!

Вот в том-то и дело, что рок-песня имеет назначение «убивать».

Это калкианское оружие будущего.

(Господь Калки приходит в конце Кали-юги, и чистит планету).

В нас много чего было, от чего мы хотели бы освободиться:

Слюнтяйство, лень, нерешительность, слабость.

Ещё стремление к комфорту, ничегонеделанью, к тупости, тоске.

А если рядом у кого получается что-то, то у нас – зависть, злоба.

Расслабляющие ля минор – ре минорные извивы надо было перечёркивать риффами, зигзагами.

Раз навсегда отрубать воинственными джэ-джэ.

И еще про слова: во-первых надо было назвать то, что мешает жить.

Сейчас Углин стал невспоминательным, зашоренным на мысли, что жизнь прошла.

Почему жизнь прошла?

Вон подберёзовики и лисички каждую осень в лесу такие же.

Они не проходят.

Не проходит наш лесопарк, река Ока.

Проходит только чувство жизни в нашем краю.

Рок-группа «Норок» из Кишинёва в летнем театре горпарка.

Все смотрели на лидер-гитариста – на его ногу, поставленную на педаль «фусса».

Все слушали, как гитарист «наваливает», используя «примочку».

Слух сладко коверкался.

Однообразно- полированный, он звездообразно многообразился.

Советская власть запрещала играть с «фуссом».

Запрещала квинтой делать «дж-дж».

Это смешно, но это так.

Света Коростелёва – хореограф, рассказывала, что комиссии запрещали в танце некоторые движения, напоминающие половой акт.

Это было сродни запрещению средневековой церковью нот, следующих через три тона – тритон; считалось, это вызывание звуками дьявола.

То есть все эти музыкальные ходы Нирваны, Металлики, а раньше Black Sabbath (особенно в композиции с одноимённым названием), в чём самая сила – где «смертью веет», всё это было в средние века под церковным (а музыка была под церковью) запретом.

Сжигали на кострах.

Но всё хлеще и хлеще гитаристы наваливали с «примочкой» – и следующая нота была неожиданно через три тона – и в самую жилу.

Роллинг Стоунз сначала были роликами – играли на чистом электрическом звуке.

Потом Кейт Ричардс влупил квинтами «фусс» в Satisfaction, и они стали катящимися камнями – просто камнепадом.

А джокер стал Джаггером с двумя хорошими G в середине слова – буквами Великого масонского архитектора.

... Чинипегин, набивавший потомственными, шофёрскими пальцами шпалы у «Ионики», объявляет:

– Всё, я музыкой больше не буду заниматься.

И – философствует:

– Надо деньги зарабатывать, жениться, ребёнка заводить

«Весь такой хозяйственный» ребёнка не завёл, не женился, денег не заработал, а через некоторое время просит помочь перевезти пианино из своего дома в кинотеатр «Зимний».

«Зимний» только что открылся, в фойе был балкон.

Оттуда на головы зрителей решила сыпать свою музыку группа «Латр», где  Чинипегин – мне на зависть  и удивление – оказался ударником.

Кряхтя, перевозим домашнее пианино, кряхтя затаскиваем на балкон.

На второй день группа покупает в Колдякино ударную установку «Amati» и, приговаривая «Не Имей Амати, А Умей Лабати», ставит её в метре от стула, на котором будет сидеть клавишник «Латра» Павел Арсонтьев – Пеша.

Первая сцена: только установили басс-бочку, навесили альты, поставили том и хэт.

Ударник Чинипегин прикручивает тарелки по кругу – и идёт на 1 этаж  в туалет.

Возвращается: что это?

За  его ударкой сидит урод Пеша, и что есть силы долбит новенькими палочками, через секунду всем становится плохо.

У  Арсонтьева  яростно-тупое лицо, палки вот-вот в щепки, на пластике вмятины.

Чинипегин  с  болью и обидой в изменившемся лице орёт на неожиданного барабанщика.

Потом я увидел страстного исполнителя и за клавиатурой.

Картина: Пеша, как обезьяна, втыкает короткопалость в шпалы, опять яростно-тупое лицо,   из ротовой щели  течёт слюна от удовольствия.

Через неделю я был свидетелем разговора:

– Павел, – сказал Александр Дудинов, соло-гитара группы, – мы с тобой играть не будем.

– Почему?

– Ты не музыкант.

Такой  простой диалог, ставящий точки над «i».

Пешу отправили жениться, заводить ребёнка, и зарабатывать деньги.

Во дворе – дерево. У дерева – стол.

Я сижу за столом.

Наблюдаю за тремя девочками – подростками.

Они оккупировали качели, что-то рассказывают друг другу.

Одна из них очень красива.

Глаза – синие звёздочки.

В движениях грациозность.

Проходит четыре года.

Вечер.

Всё тот же стол.

Временная компания с гитарой.

Подсаживается ещё одна девушка.

Она.

Выросла.

Смотрит в глаза.

Получилось так, что я пошёл её провожать.

У каменной стены – кусты.

Мы останавливаемся.

Мои лодки рук плывут вокруг девичьей талии.

Губы сближаются с губами.

Чашу ладони под чашу груди.

Наши животы – одно целое.

В середине мой ствол.

St. wall – святая стена.

Перебирайся в мой сад.

Что?

Через некоторое время девушка уходит.

Я возвращаюсь к дереву.

Обшитый досками, чёрными от дождей, барак.

Как входишь – справа уголок.

Проходное место перед ступенями на второй этаж, где ряд комнат.

Здесь мы ежевечерне прощаемся – не можем друг от друга оторваться.

Если кто пойдёт – мы научились принимать нейтральные позы, – мы ничего не делаем, просто стоим.

Мы не можем оторваться друг от друга, и иногда я ухожу далеко за полночь с мокрой от спермы ногой.

Утром я иду к моей девушке.

Я поднимаюсь по деревянным ступеням, прохожу мимо хозяйственных принадлежностей – тумбочек, ковриков; толкаю дверь.

Сразу же включаю магнитолу, открываю крышку, нажимаю кнопку перемотки влево.

Начнём-ка утро с Битлов!

Вдета всегда одна и та же кассета.

One, two… one, two, three, four, – Маккартни хулигански отсчитывает и начинает петь под гитары и барабаны, – she was just seventeen, you know, what I mean (ей как раз было семнадцать, ты знаешь, что я имею в виду).

Я подхожу к юной особе.

Катя в тонкой сорочке лежит навзничь, полуприкрыв глаза – проснулась. Ждёт с улыбкой.

Я веду под сорочку рукой.

Белое, молодое тело.

Я очень несовершенен, чтоб касаться его.

В саду около учительского дома, перед моим отъездом с институтской группой на сбор картофеля, я почувствовал, что мой горячий набухший член в трубке – это была Катина рука.

Существо с синими глазами, с розовыми сосками грудей и белым тёплым животом  нежным-нежным, меня возвысило: у тебя вот что есть для меня.

Соловей сейчас работает на кардэфальном заводе.

Кардэфал – хлеб на музыкальном жаргоне.

Гуляя летним вечером, страдая от недостаточной техничности финтов (я был футболист), завидуя, как Соловей бьёт пыром и делает щёчкой пас, я увидел этого инсайда рядом с какой-то девушкой.

Они прохаживались на пустыре напротив церкви.

Ногами Соловей возил мяч.

Я подошёл.

Мой партнёр по футболу представил нас друг другу, поддел бутсой мяч и начал чеканить.

– Она из Вышнего Волочка, – добавил бомбардир, – одиннадцать, двенадцать…

Я упёр всеохватный взгляд в туловище пониже плеч и увидел булки.

– Это булки, – пронеслось у меня в голове, – хорошие бублики без дырок. Я хочу их бирлять (есть – муз. жарг.)

На следующий день я повёл новую знакомую на Ореозу- купаться.

Возвращались по тропе лесопарком. Я шёл сзади, прижавшись к вышневолочаевке, схватив её за лаваш.

В такт шагам я шептал ей в ухо: сегодня мы с кордэфалом. Нет, мы живём не для того, чтобы бирлять, а потом сурлять и верзать. Мы живём для того, чтобы  лабать (играть).

И вдруг как крикну в кроны деревьев:

– Соловей, чирикай!

Жизнь не схема, а свободная игра и радость, – говорил работавший дворником в Литинституте выдающийся  писатель Андрей Платонов.

И ещё он говорил по поводу прозы одного студента: если б это было написано ещё чуть хуже – было б совсем хорошо.

Умирающий писатель сидел в кресле-качалке, закутанный в шаль и улыбался, читая рукопись.   Лев Славин поведал об этом в своей маленькой мемуарной книжице.