Купание барышни

Купание барышни

В доме на Фонтанке, среди тяжёлой барской мебели, пахнущей воском и временем, царил тот особенный, сонный покой, который бывает только в старых петербургских особняках в летний полдень. За окнами, затянутыми плотными шторами, шумел город, но здесь, в этих комнатах, с высокими лепными потолками и паркетными полами, время текло медленно, тягуче, как мёд с ложки.

В будуаре, отделанном светло-голубым шёлком, стоял медный таз — огромный, лоснящийся, начищенный до зеркального блеска. Над ним поднимался пар, тонкий и прозрачный, пахнущий лавандой и ромашкой. На спинке стула висело полотенце — белое, пушистое, с вышитым вензелем, — а на туалетном столике, среди флаконов и щёточек, дожидался своего часа флакон с розовой водой.

Барышня, Александра Петровна, или, как называли её домашние, Сашенька, сидела на краешке кресла, теребя кружевной рукав пеньюара. Ей было девятнадцать, и она была хороша той особенной, дворянской красотой, которая не бросается в глаза, но запоминается навсегда: тонкая, гибкая, с бледной, почти прозрачной кожей, с тёмными, как ночные фиалки, глазами и с густыми русыми волосами, которые сейчас были распущены и тяжёлой волной спадали на плечи. В её облике было что-то от акварели, от старого портрета, где мастер тщательно выписал каждую ресницу, каждую родинку, каждую голубую жилку на виске.

Дворецкий, Фёдор Михалыч, стоял у таза, выпрямившись во весь свой немалый рост, и его чёрный, безукоризненный фрак сидел на нём с той безупречной строгостью, которая выдавала старую выучку. Он был высок, подтянут, с проседью на висках и с тёмными, проницательными глазами, в которых светился холодный, вышколенный ум. Его руки, крупные, но ухоженные, с длинными пальцами, привыкшими к серебру и хрусталю, сейчас сжимали край накрахмаленного полотенца, и на большом пальце тускло блестело обручальное кольцо — память о покойной жене, умершей десять лет назад.

— Извольте, барышня, — сказал он негромко, и голос его, низкий и ровный, прозвучал в тишине будуара, как звук виолончели. — Вода готова. Самое время.

Сашенька подняла на него глаза, и в её взгляде мелькнула тень — не то робости, не то смущения. Она привыкла, что её купала няня, старая, сухорукая Марфа Васильевна, но та захворала, и маменька распорядилась: «Фёдор Михалыч, голубчик, вы уж побудьте за няню». И теперь она сидела и смотрела на дворецкого, который стоял с таким видом, словно всю жизнь только и делал, что купал барышень.

— Фёдор Михалыч, — сказала она, и голос её чуть дрогнул, — я, право, не знаю... Может быть, я сама...

— Никак нет-с, — перебил он вежливо, но твёрдо. — Ваша маменька приказали мне быть при вас. Я человек старый, Сашенька, вы не смущайтесь. Я вас ещё вот такой помню, когда вы в колясочке лежали. Те же ручки, те же ножки, только подросли немножко.

Она вздохнула, поднялась с кресла, и пеньюар соскользнул с её плеч, упал к ногам, оставив её в одной тонкой, почти невесомой ночной сорочке. Ткань, батистовая, белая, с вышитыми васильками, облегала её фигуру, открывая плечи, ключицы, намечая груди, узкую талию, округлость бёдер. Сквозь батист просвечивала кожа — матовая, бледная, с едва заметным голубоватым рисунком вен.

— Повернитесь, барышня, — сказал Фёдор Михалыч.

Она повернулась к нему спиной, и он, подойдя вплотную, принялся распускать шнуровку на её сорочке. Его пальцы, крупные и всё же ловкие, двигались быстро, привычно, но в каждом движении была та особая осторожность, которая бывает у людей, прикасающихся к святыне. Шнурки разошлись, и сорочка, уже не держась на плечах, соскользнула сама, плавно, как тает утренний туман, обнажая её спину — длинную, изящную, с выступающими лопатками и глубокой ложбинкой между ними, которая уходила вниз, к тонкой талии.

Она стояла перед ним нагая. Всё её тело, молодое, стройное, с едва заметной, девичьей мягкостью форм, было сейчас открыто его взгляду. Её груди, небольшие, но уже сформированные, с розовыми, как лепестки шиповника, сосками, слегка дрожали от утренней прохлады. Живот был плоским, с тонкой линией мышц, спускающейся от пупка к тёмному, ещё нежному треугольнику между бёдер. Она стояла неподвижно, зажмурившись, и её дыхание было частым, поверхностным.

— В таз, барышня, извольте, — сказал Фёдор Михалыч и протянул ей руку.

Она взялась за его ладонь — сухую, тёплую, с мозолистыми пальцами, — и переступила через край медного таза. Вода приняла её тело, обволокла его теплом, пахнущим травами, и она, наконец, выдохнула, почувствовав, как напряжение уходит, растекается по воде вместе с волнами, расходящимися от её тела.

Он опустился перед тазом на одно колено и взял губку — мягкую, морскую, — и флакон с розовой водой. Несколько капель упало в воду, разошлись маслянистыми кругами, и запах роз, сладкий и чуть пряный, поплыл по комнате.

— Голову откиньте, — сказал он.

Она откинула голову, и её длинные, русые волосы упали назад, скользнули по воде, намокли, потемнели, стали похожими на водоросли. Он намылил губку и провёл ею по её плечу — легко, почти невесомо, — и она почувствовала, как по её коже пробежал электрический ток, заставивший её вздрогнуть.

— Холодно? — спросил он.

— Нет, — прошептала она. — Нет, всё хорошо.

Он водил губкой по её плечам, по ключицам, по шее, и мыльная пена, белая и лёгкая, ложилась на её кожу, как первый снег. Его пальцы касались её сквозь губку, и она чувствовала их тепло, их уверенность, их медленное, размеренное движение. Он тёр её спину, круговыми движениями, и его ладонь скользила по лопаткам, по позвоночнику, по талии, задерживаясь на пояснице чуть дольше, чем требовалось.

— Повернитесь теперь, — сказал он.

Она повернулась в тазу, и вода плеснулась через край, оставив на полу тёмное пятно. Теперь она стояла к нему лицом, и он видел её груди, её живот, её бёдра, её тёмный, влажный треугольник между ними. Он намылил губку снова и провёл ею по её груди.

Она задержала дыхание. Губка, мокрая и мягкая, коснулась её соска, и он, уже набухший от тепла, отозвался на это прикосновение мгновенной, острой волной, которая прошла от груди к животу, от живота ниже, туда, где между ног стало влажно. Она прикусила губу, чтобы не издать ни звука, но он заметил это — заметил, как её тело напряглось, как груди стали тяжелее, как соски, два маленьких бутона, затвердели и покраснели.

— Не смущайтесь, барышня, — сказал он, и в голосе его, по-прежнему ровном, промелькнуло что-то новое, тёплое, почти ласковое. — Я ведь старый человек. Я ничего дурного не сделаю.

Он провёл губкой по её груди ещё раз, медленно, описывая круги вокруг соска, и она чувствовала, как её тело предаёт её, как дрожь проходит по всему телу, как соски становятся твёрдыми, требовательными, как между ног что-то пульсирует, бьётся, требует продолжения.

Он опустил губку ниже, к её животу. Он тёр её плоский, упругий живот круговыми движениями, и мыльная пена стекала вниз, собиралась в тёмном треугольнике волос, делая их мокрыми, блестящими, кудрявыми. Он видел, как её тело отвечает ему — как мышцы живота сокращаются, как бёдра чуть заметно сжимаются, как её дыхание становится глубже, прерывистее.

— Теперь ноги, — сказал он.

Она подняла ногу, поставив её на край таза, и он провёл губкой по её бедру, по колену, по икре, задерживаясь на каждом изгибе, на каждой впадинке. Её кожа была гладкой, как шёлк, и тёплой, и влажной от пара. Он тёр её ногу медленно, тщательно, и она чувствовала, как его пальцы, касаясь её сквозь губку, оставляют на коже огненные следы.

— Другую, — сказал он.

Она подняла другую ногу, и он повторил всё то же самое, но теперь его рука скользнула чуть выше, по внутренней стороне бедра, туда, где кожа была особенно нежной, особенно чувствительной. Она вздрогнула, и её колени чуть не подогнулись.

— Всё, — сказал он, откладывая губку в сторону. — Теперь ополоснуться.

Он взял медный ковш, зачерпнул из таза воду и медленно, тонкой струйкой, полил её на плечи. Вода стекала по её телу, смывая мыльную пену, обнажая её кожу, влажную и блестящую. Он полил её ещё раз — на грудь, на живот, и она почувствовала, как струя воды скользит по её коже, между грудей, по животу, теряясь в тёмных волосах внизу.

— Встаньте, барышня, — сказал он.

Она встала, вода сбегала с неё, оставляя на теле прозрачные, блестящие дорожки. Она стояла перед ним, мокрая, голая, трепещущая, и в её глазах — огромных, тёмных, влажных — было столько вопросов, сколько она не могла бы задать и за всю свою жизнь.

Он взял полотенце — белое, пушистое, с вышитым вензелем, — и развернул его широким жестом. Он обернул его вокруг неё, сначала сзади, потом спереди, и притянул к себе — не грубо, но решительно. Она оказалась в его объятиях, прижатая к его груди, и её мокрое тело дрожало под его руками.

Он начал вытирать её — медленно, тщательно, — проводя полотенцем по её спине, по плечам, по груди. Она стояла неподвижно, закрыв глаза, и чувствовала, как его руки, сквозь махровую ткань, касаются её тела, как они массируют, ласкают, разглаживают. Его дыхание было рядом — ровное, глубокое, и от него пахло табаком и одеколоном, смешанным с запахом мыла и розовой воды.

Он вытер её руки — одну за другой, каждый палец, каждый сустав. Потом — её груди, и его ладони, обёрнутые полотенцем, задержались на них чуть дольше, чем на других частях тела. Он чувствовал их упругость, их тяжесть, их ответную дрожь, и в груди его что-то шевельнулось — тёплое, смутное, долго спавшее.

Он вытер ей живот, опускаясь всё ниже, и когда полотенце коснулось того места между бёдер, она судорожно вздохнула и приоткрыла глаза. Она смотрела на него, и в её взгляде был вопрос — смешанный с мольбой, с испугом, с чем-то таким, что невозможно выразить словами.

— Ну вот и всё, барышня, — сказал он, и голос его был ровным, как всегда, но в глубине его глаз мелькнула искра. — Вы чисты. Как новорождённая.

Он помог ей надеть сорочку — сухую, свежую, пахнущую лавандой, — и она, согревшаяся, сонная, чуть покачиваясь, отошла к креслу и села в него, поджав под себя ноги. Он накрыл ей плечи пуховой шалью, и она укуталась в неё, как птица в гнездо.

— Фёдор Михалыч, — сказала она тихо, почти шёпотом, — спасибо вам.

Он поклонился, как всегда — ровно, с достоинством.

— Не за что, барышня. Я вам всегда рад услужить.

Он вышел, и его шаги, тихие, неслышные, затихли в коридоре. Она осталась одна, сидя в кресле, и её тело всё ещё помнило его руки — их тепло, их уверенность, их медленное, чувственное движение. Она сжала колени и почувствовала, как внутри, там, где полотенце коснулось её, пульсирует что-то сладкое, тёплое, влажное.

Она не знала, что это было. Она не знала, что сегодняшнее купание навсегда изменило её, что она больше не будет той наивной барышней, какой была час назад. Она знала только одно: она хочет, чтобы Фёдор Михалыч купал её снова. Завтра. Послезавтра. Всегда.

А внизу, в буфетной, Фёдор Михалыч стоял у распахнутого окна и смотрел на реку, на мокрые камни набережной, на чаек, кружащих над водой. В его руках дымилась папироса, и он затягивался глубоко, с наслаждением, но мысли его были далеко — там, наверху, в голубом будуаре, где на медном тазу ещё не высохли капли воды, пахнущей лавандой и розой.

Он был старым человеком, он знал своё место, но когда он закрывал глаза, он всё ещё чувствовал под пальцами её тело — упругое, тёплое, живое, — и от этого чувства у него кружилась голова. Он не был злым человеком, он не собирался её соблазнять. Но он хотел её — так, как мужчина может хотеть женщину, — и эта мысль была сладкой, как запретный плод, и горькой, как полынь.

«Господи, — думал он, глядя на плывущие по реке облака, — господи, прости меня, грешного. Но если бы я был на сорок лет моложе... если бы я был господином, а не слугой... »

Он докурил папиросу и щёлкнул её в воду, наблюдая, как она, шипя, гаснет, уносится течением. Потом повернулся и пошёл обратно в дом — накрывать стол к обеду, начищать серебро, наливать вино, как будто ничего не случилось. Но в его груди, там, где у старых людей уже всё остыло, горел огонь — тихий, ровный, неутолимый, — и он знал, что этот огонь не погасить ни молитвой, ни работой.

Завтра она снова будет ждать его в будуаре. Завтра она снова разденется перед ним. Завтра он снова коснётся её. И он не знал, что делать с этим знанием — принять его или бежать от него, как бегут от чумы.

Но он остался. Потому что куда бежать, когда тебе уже за шестьдесят, когда ты привык к этому дому, к этим стенам, к этой девушке с глазами, как ночные фиалки?

Он остался. И ждал завтрашнего дня, как ждут самого страшного и самого сладкого в своей жизни.

-----------------------

Больше эротики - на