Баня по-чёрному. Серия: Рассказ баня

Баня топилась с утра. Егор, старый банщик, сбитый и кряжистый, как столетний дуб, уже трижды подбрасывал берёзовые поленья, и теперь каменка, сложенная из булыжников в углу, дышала таким сухим, обжигающим жаром, что воздух в предбаннике дрожал и струился, точно над раскалённой пустыней. Пахло берёзовым веником, мокрым деревом и тем особенным, кисловатым духом, который бывает только в старых, настоящих банях, где пар валит не белый, а сизый, тяжёлый, от которого не спрятаться ни за что.

Барин, Пётр Ильич, сидел на нижней полке, накрытый простынёй, и тяжело дышал. Ему было под семьдесят, но он держался молодцом — широкие плечи, густая, ещё не седая поросль на груди, сильные руки, в которых угадывалась былую силу. Однако годы брали своё: колени ныли, поясница стреляла, и он всё чаще задумывался о том, что пора бы пригласить кого-то, кто мог бы помочь ему с баней. Сын, уехавший в Петербург, писал: «Батюшка, наймите себе слугу», — и Пётр Ильич, вздохнув, согласился.

И вот — служанка. Молодая, совсем зелёная, из деревни за Окой, привезённая с ярмарки, где её продала тётка, уставшая кормить лишний рот. Звали её Настей, но в доме переиначили на Анастасию, и она отзывалась на это имя с робкой, чуть испуганной улыбкой. Ей было восемнадцать, не больше: тонкая, с длинной шеей, с рыжеватыми, выгоревшими на солнце волосами, которые она туго заплетала в косу. Лицо её было не красивым в строгом смысле — широкие скулы, чуть вздёрнутый нос, но глаза... глаза были огромные, серые, с крапинками стали, и в них светилась та самая покорная, жаждущая тепла кротость, которая так нравилась старым холостякам.

— Ну что, Анастасия, — сказал Пётр Ильич, откидывая простыню, — помоги старику. Спину мне натри, да пожарче. Я весь день сегодня в конторе сидел, окостенел совсем.

Она вошла в парилку, и жар ударил ей в лицо, обжёг щёки, заставил зажмуриться. На ней была грубая холщовая рубаха, подпоясанная верёвкой, и мокрые, уже дышащие паром волосы, выбившиеся из косы, прилипли к вискам. Она ступила босиком на мокрые доски пола, и от этого прикосновения по её телу пробежала дрожь.

— Да ты не робей, — сказал барин, и голос его, низкий, чуть хриплый, прозвучал в тесной парилке неожиданно громко. — Вот, стань за спиной. Веник возьми.

Она взяла берёзовый веник, пареный, скользкий, пахнущий мёдом и горьковатой листвой. Его прутья были мягкими, липкими от влаги, и когда она поднесла его к груди, он оставил на её рубахе тёмное пятно.

— А ты разденься, — сказал Пётр Ильич, не оборачиваясь. — Жарко тут, простудишься.

Она замерла на мгновение. Что-то дрогнуло в её груди — страх? Стыд? Или то самое, смутное, горячее предчувствие, которое она не умела назвать словами. Она медленно стянула рубаху через голову, и та, мокрая от пота, прилипла было к коже, но потом соскользнула, обнажив её худенькое, девичье тело. Она стояла теперь перед ним, в одной короткой исподней рубашонке, почти прозрачной от сырости, едва прикрывающей бёдра. Её груди, маленькие, но уже сформированные, с тёмными, набухшими сосками, проступали сквозь тонкое полотно, и каждый вдох поднимал их, приподнимал, обнажал резче, откровеннее.

— Ближе стань, — велел барин.

Она подошла, неслышно ступая босыми ногами, и встала за его спиной. Он был большим, широким, с мощной спиной, поросшей седым волосом, с выпуклыми лопатками, меж которых тянулась глубокая, влажная ложбинка, стекающая вниз, к пояснице. Она поднесла веник к его плечам и провела им, легко, почти невесомо, по коже.

— Жарче! — сказал он, и она сильнее прижала прутья, ударила, оставляя на его красной от жара коже мокрые, узорчатые следы. Он вздохнул глубоко, со свистом, и его спина выгнулась, напряглась.

Она била его веником — сначала плечи, потом лопатки, потом поясницу, ниже, туда, где спина переходила в ягодицы, — и каждый удар был как пощёчина, как прикосновение, как вопрос и ответ. Она чувствовала, как её собственная кожа горит от жара, как рубаха прилипает к телу, облегая каждую впадинку, каждый изгиб. Её соски, твёрдые и чувствительные, терлись о мокрую ткань, и от этого трения по всему телу разливалось что-то странное, горячее, непонятное.

— А теперь мылом потри, — сказал Пётр Ильич, поворачиваясь к ней. — Спину, грудь. Всё три. На совесть.

Она взяла мыльницу — тяжёлый, чугунный кружок, в котором плавал кусок тёмного, дегтярного мыла, — и намылила руки. Пена была густой, скользкой, пахнущей берёзой и смолой. Она положила руки ему на плечи и начала тереть, медленно, осторожно, чувствуя под пальцами горячую, влажную плоть. Его кожа была тёплой, как печной кирпич, и под её ладонями бился пульс — глубокий, ровный, сильный.

Она тёрла его спину, круговыми движениями, размазывая мыльную пену по лопаткам, по позвоночному столбу, по бокам. Пена стекала вниз, на поясницу, на ягодицы, и её пальцы следовали за ней, скользили по коже, запоминали каждый бугорок, каждую складку. Она чувствовала, как её собственное тело наливается жаром, как между ног становится мокро, влажно, и это было так странно, так стыдно, так сладко, что она закусила губу, чтобы не издать ни звука.

— Грудь, — приказал он. — Давай.

Она перешла вперёд, наклонилась над ним, и теперь она стояла почти вплотную, её рубаха касалась его плеча, её груди, твёрдые, подрагивающие, почти касались его лица. Она намылила его грудь — широкую, мощную, с тёмными, как монеты, сосками, — и тёрла её, медленно, не торопясь, чувствуя, как он дышит, как его дыхание становится глубже, тяжелее.

И тут он поднял руку и положил её на её бедро. Легко, почти невесомо, но это прикосновение обожгло её, как удар веника. Она замерла, и мыльная пена застыла на её пальцах. Он провёл рукой вверх, по её бедру, по талии, и остановился на её груди. Через мокрую ткань рубахи он ощутил твёрдый, набухший сосок и сжал его — нежно, но настойчиво.

— Сними, — сказал он. — Сними рубаху. Всё сними. Я хочу видеть тебя.

Она стояла неподвижно, и её сердце колотилось где-то в горле, заглушая треск огня и шипение пара. Потом, медленно, с замиранием, она подняла руки, взялась за подол рубахи и потянула вверх. Ткань, мокрая, липкая, с противным шорохом скользнула по животу, по рёбрам, по груди, обнажая её бледное, вздрагивающее тело. Она отбросила рубаху в сторону и осталась стоять перед ним совершенно голая.

Он молчал. Его глаза, тёмные, глубокие, ввалившиеся под седыми бровями, медленно скользили по ней — по её тонкой шее, по выступающим ключицам, по маленьким, крепким грудям с сосками, похожими на ягоды шиповника, по узкой талии, по округлым бёдрам, по тёмному, влажному треугольнику между ними, где волосы, мокрые и кудрявые, прилипали к коже.

— Садись, — сказал он, указывая на полок. — Садись рядом.

Она села, и доски скрипнули под её тяжестью. Он повернулся к ней, и теперь они сидели напротив — он, старый, грузный, с седой порослью на груди, и она, юная, трепещущая, с кожей, покрытой капельками пота. Она видела его тело вблизи — его живот, мягкий, но ещё крепкий, его бёдра, мощные, как у мужика, и между ними — его член. Он лежал на его яичках, сморщенных, тёмных, но уже начинал подниматься, наливаться, набухать.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, и в этом взгляде был страх, и любопытство, и то самое, неведомое, что толкало её вперёд, как толкают прутиком лодку от берега.

— Потри меня там, — сказал он, и его голос был уже не хриплым, а сиплым, почти шёпотом. — Потри. Я скажу тебе, как.

Она протянула руку, дрожащую, и коснулась его члена. Он был горячим, скользким от мыльной пены, и под её пальцами он вздрогнул, дёрнулся, стал твёрже. Она провела по нему рукой, снизу вверх, чувствуя каждую вену, каждый пульсирующий сосуд, и он тяжело вздохнул, откинув голову назад.

— Бери, — сказал он, — бери сильнее. Как змею, которую ты поймала.

Она сжала его — крепче, увереннее, и почувствовала, как он наливается силой, как встаёт, поднимается к её руке, как головка его, скользкая и гладкая, выходит из-под крайней плоти и упирается ей в ладонь. Она погладила его, медленно, ритмично, и он застонал — глухо, тяжело, как от боли или от невыносимого наслаждения.

— Мой руки, — сказал он, — теперь мой.

Она намылила его половой член, тщательно, со всех сторон, и мыльная пена, белая и густая, покрыла его, как снег покрывает ствол дерева. Она водила руками вверх и вниз, и мыльные пузыри лопались на его горячей коже, а под ними был он — живой, твёрдый, пульсирующий, требующий её прикосновений.

— Теперь яйца, — сказал он. — Потри яйца.

Она опустила руку ниже, к его мошонке, и взяла её в ладонь. Яички, тугие, упругие, перекатывались под её пальцами, как гладкие камушки в речной воде. Она массировала их, гладила, перебирала, и он дышал всё чаще, всё громче, и его член вздрагивал в такт её движениям.

— Ну, давай, — прошептал он, — давай, милая, давай. Я хочу кончить.

Она ускорила движения, сжимая его член, скользя по нему мокрыми, горячими ладонями. Она чувствовала, как он набухает, как его головка становится тёмно-вишнёвой, как из узкой щели на вершине уже сочится прозрачная капля, смешиваясь с мыльной пеной. Она не знала, что она делает, но её тело знало — тело подсказывало, тело требовало, и она сжимала его всё сильнее, всё быстрее.

— Ну же! — выдохнул он, и его тело выгнулось дугой, напряглось, застыло на мгновение. И потом — толчок, и ещё толчок, и горячая, густая, белая струя ударила ей в руку, покрыла её пальцы, стекла по члену, по её запястью, капнула на полок. Он кончил, долго, мучительно, судорожно содрогаясь, и она держала его в руках, чувствуя, как пульсирует его семя, как оно стекает по её пальцам, горячее и липкое.

Она замерла, глядя на свою руку, белую от спермы, смешанной с пеной. Странное чувство — смесь торжества и стыда — наполнило её грудь. Она не знала, что сказать. Он открыл глаза, посмотрел на неё, и в его взгляде была усталость и тихая благодарность.

— Ополоснись, — сказал он. — И меня ополосни. Всё, хватит на сегодня.

Она взяла ковш с горячей водой, плеснула ему на грудь, на живот, на член, который уже опадал, становился мягким, покорным. Вода смыла пену и семя, и он снова стал просто старым, усталым человеком, сидящим на полке в бане. Она ополоснула себя — плечи, грудь, живот, бёдра, — и холодная вода, смешанная с горячей, обожгла её кожу, заставила вздрогнуть.

Они сидели в тишине, слушая, как трещит каменка, как за стеной бубнит Егор, подкладывая дрова. Пар понемногу рассеивался, становился реже, прозрачнее. Она надела свою мокрую рубаху, и та прилипла к телу, обнажая все его очертания.

— Придёшь завтра? — спросил он, не глядя на неё.

— Приду, — ответила она, и голос её дрогнул, как струна.

Она вышла из бани, и вечерний воздух, холодный, прозрачный, ударил ей в лицо. Она стояла на крыльце, глядя на закатное небо, и её тело всё ещё помнило его руки, его запах, его горячую, пульсирующую плоть. Она знала теперь то, чего не знала час назад. И от этого знания ей было и страшно, и сладко, и пусто, и полно одновременно.

Завтра. Завтра она придёт снова. И всё повторится. Или нет? Она не знала. Она только чувствовала, как внизу живота, там, где всё ещё было мокро и горячо, зарождается что-то новое — смутное, тёмное, жадное, что требовало продолжения.

А ночью, лёжа в своей каморке под лестницей, она закрыла глаза и снова ощутила его руки — на своей груди, на своём бедре, между ног, — и вздохнула, и улыбнулась в темноте, и заснула, наконец, сном глубоким, спокойным, каким спят только те, кто впервые в жизни коснулся самого главного, самого тайного, что есть у человека.

========================

Больше эротики - на