Глава 38. Две бабушки. Волосы в ванне. Рокировка. Серия: Сексуальные бабушки

Бабушки – это, конечно, счастье. Особенно когда их две, и они дежурят посменно, словно бойцы ПВО, не подпуская к колыбели ни сквозняки, ни злых духов, ни неуклюжесть новоиспечённых родителей. Бабушка Тоня бдила денно и нощно, охраняя сон младенца, как недремлющий часовой у Вечного огня. Она воспитала меня и старшую сестру, поэтому к пелёнкам и распашонкам относилась с монашеским усердием и той особенной бабушкиной дотошностью, которая не знает ни отгулов, ни выходных. Моя мама к тому времени тоже была не новичком – набила руку на моей племяшке и теперь педантично принюхивалась к каждой баночке детского питания с видом главного технолога молочной кухни.

Мама жила со своим бойфрендом в Воробьёвке, в квартире, где пахло его рыбацкими сетями и её бесконечным терпением. После смерти моего отца на его место пришёл практически клон: такая же борода, те же спортсменские замашки, тот же властный взгляд, не терпящий возражений. Но в целом он оказался душкой, если, конечно, научиться закрывать глаза на его политические монологи. Стоило мне заикнуться о чём-то, что не совпадало с его картиной мира, как он тут же переходил на личности и обзывал меня дураком, не видящим дальше собственного носа. Я привык сглаживать углы – дипломатия стала моим вторым «я» после свадьбы, и поэтому всё обычно заканчивалось шатким перемирием под звон чайных ложечек и запах маминых пирожков.

***

Первые роды дались Алине нелегко. Эпизиотомия, швы, бессонные ночи, когда ребёнок, казалось, заключал тайный сговор с дьяволом и принципиально не смыкал глаз до первых петухов. Нервные срывы сменялись мимолётными истериками, а воздух в квартире пропитывался кисловато-сладким амбре от переполненных памперсов – этот запах, похоже, въелся в обои навечно.

Естественно, мне тоже доставалось на орехи. Причём за всё подряд. Однажды я неудачно поставил кружку на журнал с гороскопом, и был обвинён в том, что «систематично уничтожаю её кармические ориентиры». В другой раз рискнул похвалить её фигуру: сказал, что она прекрасно выглядит, и получил в ответ полновесную тираду о том, что я, сволочь такая, издеваюсь над растяжками у неё на животе. Но пик бытового напряжения приходился на волосы в стоке ванны.

Волосы – это вообще удивительная субстанция. Собранные в высокий каштановый пучок или заплетённые в густую косу, они кажутся символом женственности и изящества. Но стоит им осесть на дне душевой кабины, как они превращаются в липкого, непроходимого монстра, который не даёт воде утекать с нормальной скоростью. Меня это всегда изрядно доставало: в моих глазах это выглядело так, будто она собственноручно забивала трубы моими мечтами о чистоте. Я, конечно, пытался молчать, стиснув зубы, но когда вода в очередной раз доходила до щиколоток, и я, как сапёр, нагибался и выуживал из стока этот влажный каштановый сгусток, моё терпение лопалось. И вот тут-то и начиналось веселье. Стоило мне с озабоченным видом продемонстрировать жене волосяной комок, мол, «дорогая, опять», как она взрывалась. Она терпеть не могла, когда я указывал ей на неаккуратность в быту – это была красная линия, за которую лучше не переступать. Однажды, после особенно красноречивого моего вздоха над забитым стоком, она метнулась на кухню и вернулась с кухонным ножом наперевес. Я, признаться, опешил – даже не от страха, а от абсурдности момента: тупой нож, её горящие глаза, и мы оба стоим в ванной, где вода всасывается с гулким бульканьем из-за этого самого злополучного пучка. Конфликт иссяк ровно в тот миг, когда я демонстративно вытащил его с помощью вантуза и швырнул в мусорное ведро с видом святого Георгия, победившего дракона. Она фыркнула, бросила нож в раковину и выскочила из ванной, хлопнув дверью. Но это уже, как говорится, совсем другая история.

Об интимной жизни в тот период можно было лишь слагать грустные баллады. Её просто не было. В постели жена держала оборону на дистанции вытянутой руки, а днём, если я сдуру закидывал ладонь ей на плечо, она вздрагивала и отстранялась, будто я прикоснулся к ней раскалённым утюгом.

Не мудрено, что офис «Чёрного Квадрата», служивший по совместительству культиварием прекрасных цветов женского пола, затягивал меня всё глубже. Я стал чаще задерживаться допоздна, ведя «корпоративные переговоры», которые на поверку оказывались лёгким флиртом за чашечкой макиато. Между мной и Анфисой, конечно, не возникало даже намёка на ту дачную историю – ну а как, при живом-то муже, сидящем за соседним столом? «Было, да бобылём поросло», как частенько говаривал наш общий друг Жора. Но никто не запрещал мне флиртовать с остальными обитательницами нашего техно-рая.

Я ухлёстывал за Мариной, менеджером по работе с клиентами, которая носила очки в тонкой золотой оправе и источала притягательный аромат цейлонской корицы. Мы подолгу зависали у кулера, обсуждая новые концепции взаимодействия с заказчиками, но на самом деле я просто любовался тем, как она заправляет за ухо выпавшую прядь волос. Была ещё Света, дизайнер с татуировкой маленькой птички на запястье, которая рисовала логотипы для моих проектов и иногда разрешала проводить себя до метро. Ничего серьёзного – просто лёгкое, воздушное удовольствие, как глоток шампанского в душном кабинете, который позволял мне чувствовать себя не просто мужем и отцом, а кем-то ещё. Кем-то живым, в конце концов.

***

Год пролетел, как стайка быстрокрылых чижей над васильковым полем, – стремительно, шумно и почти незаметно. В одно июльское воскресенье я сидел на балконе, изнывая от духоты и наблюдая за томным, тягучим течением городской жизни под окнами. Проспект плавился от зноя, люди брели, словно мухи в сиропе, и вдруг мой мобильник звякнул входящим сообщением.

Писал дядя Слава – дальний родственник Алининых родителей, смешливый мужичок с хитрющими глазами и особняком в Жемчужном, пригороде Одессы.

Сообщение гласило: «Привет, Никанор. Мне птичка на хвосте принесла, что ты с головой погрузился в научные разработки. У моего знакомого в Черноморке своя фирма, которая занимается примерно тем же, и он сейчас ищет опытных сотрудников. Хочешь сменить климат на более южный? Подумай и напиши мне, а я свяжу тебя с ним, обговорите детали».

Я растерялся. Во-первых, никакой «научной разработкой» я не занимался – моя роль в «Квадрате» сводилась к техническому обеспечению проектов: я настраивал оборудование для телемостов, подключал микрофоны к монтажным схемам и разбирался с программным обеспечением для презентаций, которое вечно вылетало в самый неподходящий момент. Я был скорее электромонтёром-любителем, нежели научным сотрудником. А во-вторых, мысль о переезде в другую страну казалась мне сродни прыжку в глубокий бассейн без воды: безумно, нелогично, и чертовски стрёмно.

Я походил с этой идеей неделю. Взвесил всё: серые минские будни, вечные ссоры с женой из-за немытой посуды в раковине, её колючие взгляды при виде меня, ковыряющегося в телефоне. Перспектива сменить обстановку и пожить пару лет у моря манила, как глоток свежего воздуха в затхлой комнате. Я понял, что в Минске меня особо ничего не держит, кроме закоренелой привычки, и написал дяде Славе: «Давайте попробуем».

Тогда я ещё не знал, что эта рокировка из северной сырости в одесскую жару станет для нас не просто сменой географии, а настоящей проверкой на прочность – и для меня, и для Алины, и для нашей маленькой Забавы, которая в свои первые месяцы жизни уже успела стать пупом земли, вокруг которого вращались уже порядком подуставшие родители, две бабушки, и одна большая, новая неизвестность.

Продолжение следует...