Тревожная краса

ТРЕВОЖНАЯ  КРАСА

_____________

Я даже и не знаю, где она, эта речка Бирюса.

Когда-то, правда, находил её на карте, но давно уж забыл, в каком углу необъятных просторов Сибири она там затерялась... Потому что дело-то ведь вовсе не в речке! А в песенке про неё, – была такая советская песня, самая что ни на есть рядовая и давно уж всеми благополучно забытая.  

Но стоит мне её услышать – и сразу же с головой оказываешься вновь в  далёком 1980-м году на нашей старенькой даче в посёлке Лемболово...

Да, прекрасно помню, что я чувствовал и воображал, когда услышал эту "Бирюсу" в первый раз. "Там ждёт меня таёжная тревожная краса..." Ведь песня-то, в общем, дурацкая. Но крепко врезалось в душу и в память, как играла она при закате мартовского дня на фоне действительно почти что таёжной красы...

Ну, а была там вокруг эта самая "краса", или нет, – кто ж его знает? Нам, питерским школьникам, только на картинках тайгу и видавшим, могло там почудиться всё, что угодно. Ну, да и чем не тайга – холмы вокруг посёлка, заросшие вековым еловым лесом, где чернеющие острые верхушки уносятся в какую-то пронзительную высоту мартовского неба, а рядом, между холмов, таинственно уходит в глубину, в густой тени по шершавому синему снегу, глухой "распадок"... И если тут же, под угасающую вечернюю капель, зазвучит эта "тревожная, таёжная краса..." – что ж удивительного, если в голове всё это так и сложится вместе...

Но почему?! – ведь в самом деле, тут про тайгу не беспросветная зоновская тоска, и не блаженная каэспэшная романтика... а чёрт знает что, глупая песенка советской эстрады... и вот почему-то эта глупость западает так глубоко и навечно!

Вот так и остался в памяти тот вечер ранней весны, и эта глупая песня, льющаяся из громадной старинной радиолы. И в этом, кстати, тоже была своя атмосфера! – "антикварный" вид того музыкального сундука, полированное дерево "под орех", затейливо изогнувшийся "фасад", парчовая ткань, ручки и клавиши из нежно-желтоватой – "слоновой кости"! – пластмассы, яркий зелёный глазок индикаторной лампы, и надпись наискосок золотыми буквами "Estonia"... Осталась эта радиола от первого владельца дачи, моего двоюродного деда, – вместе с такими же солидными и основательными предметами "профессорской" обстановки: настоящим старинным, хоть и обшарпанным буфетом, потемневшим самоваром, оленьими рогами у входа... Вроде, всё это мелочи. Но они все так крепко спаялись в том воспоминании, что начав говорить об одном, уже невозможно не вспомнить и всё остальное...

Но не ради антикварной радиолы и "таёжной красы" вспоминаю я теперь о речке-Бирюсе и о той даче! Связаны у меня с ней гораздо более яркие и важные воспоминания... И в изрядной степени даже интимные. Но как всё в нашей жизни бывает причудливо и странно перекручено, так и этот интим у меня оказался какою-то частью сплетён с музыкой.

Об этом и будет мой трагикомический рассказ...

Да, "первая любовь, школьные года..." Сколько про это написано всякой романтической чуши, от которой рыдают сентиментальные девочки! Увы, у меня всё сложилось совсем не так прекрасно и романтично. Угораздило меня в сопливом пионерском возрасте втюхаться в девятиклассницу, а для школьников, ведь понимаете сами, три года – просто космическая дистанция... Конечно, я даже боялся к ней подходить, и просто тихо страдал целый год... а потом она закончила школу, переехала в другой район, и больше я её не встречал.

И можно было, казалось бы, понемногу о ней уже и забыть, но что-то, видать, испортилось в моей психике, и нормальные отношения я ни с какой девчонкой в школьные годы так завязать и не смог.

И не в том ещё была беда, что я всегда выглядел младше своих и так невеликих лет. Ну, нашёл бы какую-нибудь дурочку себе же под стать, а то и на класс-другой помладше, – только таков мне и был правильный путь в амурных делах... Но нет! Похоже, перемкнул тот дурацкий "роман" у меня какие-то рефлексы головного мозга, и я всё так же и продолжал таращиться не на кого-нибудь, а на первых красавиц школы. Знал прекрасно, что не светит там ничего, и светить не может, и всё-таки, в глубине души лелеял какую-то дебильную надежду на чудо. Вот обратит на меня внимание эта королева, и... И покатится дальше всё само по себе, как надо. А как конкретно – очень смутно себе представлял. И сам не предпринимал никаких решительных шагов, чувствуя, что попытки мои безжалостно обсмеют. Правильно чувствуя...

Только и оставалось радоваться, когда какая-нибудь из этих "королев" снисходила до общения со мной – по каким-то делам, или просто от нечего делать, так, между прочим... Пыжился при этом, как павлин, очень пытался "умно" говорить, и, наверное, оставлял у них совсем уж удручающее впечатление...

Но довлачился я, наконец, до заветного окончания школы, и умудрился даже поступить в вуз, и вот тут и пошла в моей жизни какая-то мистическая череда непонятных и невероятных казусов...

Куда поступать – я особо и не задумывался, как и большинство тогдашних выпускников с полнейшим сквозняком в голове, когда нет никаких сознательных устремлений, и даже ясных наклонностей. Единственное – понимал, что хоть и плоховато у меня с ясностью мышления для технических наук, но с подвешенностью языка для гуманитарных – ещё хуже... Но каким же вывертом судьбы из двух десятков технических вузов Питера занесло меня именно в тот, где уже училась она? И как умудрился я встретить её там буквально через пару недель учёбы?

И, в конце концов, почему она так легко стала вдруг со мной общаться?

Ни при какой погоде такая девушка не могла бы связаться с подобными мне малолетками!

Но всё это было; вот только закрой глаза – и всё, как вчера: тёплый вечер в середине сентября, какое-то лёгкое ощущение кайфа от своего нового положения студента – человека пусть и не совсем, но всё-таки самостоятельного; и от свободы, ещё не совсем остывшее за два с небольшим месяца после окончания родной опостылевшей школы. Я иду по аллейке нашего вуза...

И вдруг встречаю её.

– О, привет!

Недоумённый взгляд – она меня, конечно же, не узнала.

– Ну, мы ж учились в одной школе! Помнишь? А ещё в КМЛ...

– А... Привет. А ты что – поступил?

– Ну да!

– Поздравляю... Ну и как тебе здесь, учёба уже напрягла?

– Да пока что нет...

Самый обычный случайный разговорчик, ни о чём, и ни к чему. Но даже в нём мне чудится что-то особенное, непривычное. Мы ведь теперь с ней беседуем на равных! Три курса разницы – это всё-таки не три класса...

– Ты спешишь? – Да не особо, а что? – ... Присядем, покурим?

... Да, вот так оно и бывает. Если б не курево, не эта страшно вредная привычка, то ничего бы дальше, наверное, и не продолжилось... Но повод найден, и мы идём на скамеечку, и я достаю пачку, полный гордости – тоже не успевшей ещё остыть гордости от того, что могу теперь курить в открытую. Вот она – свобода. Вот он – статус взрослого человека!

Смешно, конечно. Радует вчерашнего школьника всякая ерунда, аж до головокружения, и впереди их ещё много, таких моментов утверждения "самостоятельности и свободы". Не знает он ещё, чего стоит настоящая самостоятельность; и постичь всё это предстоит лишь своим собственным лбом, и не один раз... Ну да ладно. В конце концов, когда-то все были такими.

И вот сидим мы с ней на лавочке, и курим, и беседуем как два совершенно равных человека. И... пьяный воздух свободы, как ему и положено по знаменитой цитате, играет со мной злую шутку. В одуревшую голову заползает абсолютно сумасшедшая мысль, что я, пожалуй, и впрямь могу замутить с ней "роман"...

Зря, что ли, я когда-то страдал целый год, мечтая, как о великом счастье, если б она хоть мимолётно обратила на меня внимание!

И вот – обратила!

И мы сидим с ней, и треплемся про жизнь во всех её смыслах – от новинок музыки и дворово-школьных сплетен, до самых что ни на есть философских аспектов нашего бренного бытия... А меня уже распирает от гордости, мне чудится во всех её словах какое-то "особое" ко мне отношение. Понимаете, да? Она ведь только присела со мной покурить и поболтать, просто от нечего делать, а я уж вообразил себе чуть ли не завязку "романа"...

А на следующий день я уже нахально подстерегаю её, узнав расписание их курса, и опять предлагаю поболтать и покурить. У меня есть и козырь – пачка импортных сигарет "Salem"! Приобретённая у фарцовщиков за целую кучу с трудом накопленных денег.

– Ого! Откуда дровишки? – Она, конечно, тоже удивлена видом этой "буржуйской" пачки.

Я лишь небрежно и неопределённо машу рукой. Мол, сигареты – для меня это пустяк, о котором не стоит и говорить. А может – мои "дела", позволяющие мне приобретать такие сигареты, слишком значительны, чтоб о них говорить... Понимай, как хочешь. Она принимает эту игру, тоже многозначительно говорит "О-оо.." и мы идём на ту же скамейку...

И вот мы опять сидим с ней, и треплемся о чём-то умном-умном. Вернее – уже в основном треплюсь я, изо всех сил стараясь показать, какой я культурный, мыслящий, и остроумный. Слава Богу – ей уже пора идти, и мы расстаёмся до того, как я успеваю наскучить своей трескотнёй.

Непонятно – на что я только надеялся? Эх, благое свойство юности – вовсе не думать ни о чём вдаль, и ничего не просчитывать хотя бы на полшага; причём не просто не думать, а совершенно искренне даже и не подозревать, что о таких вещах можно задумываться! Просто жить себе, да делать, что приходит в голову, а что из этого будет? – а вот там и посмотрим, что будет...

Вот так на третий день я и оказываюсь опять на её пути... Не думая, что это уже выглядит глуповато – такая традиция её подкарауливать, чтобы поболтать на лавочке. Но она пока что, вроде бы, не выказывает неудовольствия.

Конечно, я понимаю, что всё это может ей наскучить, и вообще – что нельзя топтаться на месте, должно быть какое-то развитие отношений... Не было там на самом деле никаких отношений, но какая разница? Я-то воображал, что были! Значит, надо хоть понемногу продвигаться... Как учил товарищ Ленин в своей работе "Советы постороннего" – "надо, – мол, – добиваться ежедневно хоть маленьких успехов"... Ильич, правда, говорил это не о том, как клеить баб, а о вооружённом восстании; но фраза нам и запомнилась и пригодилась. Как только её "прошли" на занятиях по Истории КПСС, так один товарищ из группы сразу же и узрел эту параллель; а все подхватили, и потом уже часто повторяли, что отношения с девушками надо развивать именно по Ленину...

Да, представьте себе, знали мы кое-что и из Ленина, и не только классические, намертво вбитые в подсознание цитаты "Коммунизм – есть советская власть...", или "Учение Маркса всесильно..." Эх, старалась наша правоверная историчка, выливала на нас всю эту идеологическую бодягу немереными дозами и с большим пафосом; а мы, как и все студенты СССР, лишь едва доносили это до экзамена, а потом напрочь выплёвывали из памяти. Только наиболее выдающиеся, вроде нашей ехидной компании, умудрялись во всём этом Ленине что-то запомнить, и даже найти, как видите, вполне практическое приложение...

Только мне-то что толку с этих ленинских советов, если я так и не могу придумать, чего же дальше делать, куда двигаться, и в чём достигать этих чёртовых успехов? По "классической" схеме, как действуют со своими девчонками знакомые опытные кавалеры, – пригласить её в какое-нибудь заведение? Но не в излюбленный же нашими студентами паршивый бар на соседней улице – этот днём алкашеский, а вечером гопницкий гадюшник! А на ресторан... да какой там, к чёрту, ресторан, – и просто на приличное кафе у меня слишком мало денег...

Или, опять-таки по методу опытных товарищей, осмелеть и распустить руки, хотя бы слегка; а там, как пишут в книгах, от лёгкого телесного контакта пробежит какая-то "искра", и... и что-то там должно будет произойти. Что приблизит к заветной цели... К какой? Ну, понятно, к какой... Я ж теперь с ней "на равных", она мне не чудится неприступной "королевой"; так что у меня и мыслей нет ни о каком-то там "возвышенном служении идеалу", женщине, которая неизмеримо выше, – в общем, всей этой мути, о которой писали восторженные романы, и которая на самом деле – просто сервилизм, самая параноидная разновидность мазохизма. Нет уж, "Гранатовый браслет" – это для клиники, а мне бы чего-то поосязаемей...

Но самое страшное, что такой, казалось бы, здраво-циничный взгляд, не даёт никакого практического выхода! Я пытаюсь как-то неуклюже, якобы невзначай, к ней придвинутся, притиснуться, задеть... но на самом деле стесняюсь и боюсь, несмотря на то, что влечение у меня к ней действительно чисто сексуальное. Жуткая раздвоенность! Вот так я и маюсь, страдая, – ну, и конечно, всё жду, что она сама сделает какой-то первый шаг; а она, конечно, и не думает делать ничего подобного. И моих "попыток" совершенно не замечает... или делает вид...

И не остаётся мне ничего, как продолжать этот "умный-культурный" трёп, который должен был ей изрядно уже наскучить, но тут, как всегда, – даже смешно говорить про такую банальность! – приходит на выручку поэзия.

Угадайте, кто её любимый поэт? Естественно, не Мережковский, и не Поль Элюар! Она потому и может слушать мои дилетантские псевдоинтеллектуальные излияния, что сама – человек совершенно простой, без "высококультурной" неврастении. И любимый её поэт – конечно же, любимый поэт подавляющего большинства девушек СССР, Сергей Есенин. И вот я начинаю разглагольствовать, так и сяк мусоля очень "свежую" мысль, что во многих стихах Есенина изначально существует какая-то внутренняя мелодия, и они сами собой ложатся на музыку...

И тут она опрометчиво замечает, что песен на стихи Есенина она знает не так уж много...

О, ну тут я сразу чувствую себя на коне! Про это мне есть, что сказать! Мы же весь десятый класс пели разные есенинские песни, и даже пытались сами сочинять мотивы к некоторым стихам. Конечно, не потому, что Есенин входит в программу десятого класса, его-то как раз мы читали давно и без программы. А песни... ну, даже странно, что она их знает мало! Их же пели даже с советской эстрады, – правда, в основном всякие исполнители романсов с такими занудными оперными голосами, от которых дохнут мухи... Но мы это и не слушали. Ведь практически весь хулиганский цикл Есенина уж давным-давно пелся в дворовом фольклоре, а в наше время уже появились и магнитофонные записи этих песен в почти что профессиональном исполнении разных ресторанных лабухов. Недаром же и сам Есенин пророчески назвал этот цикл "Москва кабацкая"! Вот эти записи мы и брали себе за образец, и продолжали, стало быть, как могли, эту дворовую "Есениниану"...

Но ей-то я про это даже и не говорю. Она, судя по всему, обычная советская "меломанка", которая просто слушает всё подряд; и наверное, подпольщина вроде "блатных" менестрелей у неё тоже имеется наряду с прочим, – у кого её только не было в те годы? Но вряд ли она этим сильно увлекается, потому и кабацких есенинских песен особо не слышала... Да и ладно! Оно ещё и лучше: дать ей послушать ленту – это как-то совсем неинтересно. Чтоб похвастаться, что ли, что у меня есть такие записи? – но это меня вовсе не вдохновляет, как некоторых. Я вот лучше ей сам спою! И плевать, что мне до тех исполнителей, как до луны, она-то всё равно этого не поймёт, раз ей не с чем сравнивать...

Предложение послушать есенинские песни в моём исполнении она воспринимает хоть и с лёгким изумлением, но с интересом, однако идти для этого ко мне в гости отказывается. Нет, спасибо, но у неё не так уж много времени. Как-нибудь в другой раз. Этот "другой раз", конечно же, – не более, чем форма вежливости, но я его воспринимаю буквально. Что ж, будет и другой раз, а пока это можно устроить и тут! Ей понравится, и тогда уж она точно захочет продолжения...

И я тащу её в наш институтский клуб, где у меня уже есть знакомые, которые могут одолжить на полчасика какую-нибудь гитарку. Уходим в ближайшую пустую аудиторию, и...

И вот я беру гитару... Чему-то ж я всё-таки учился, целый год таскаясь на курсы при Доме Культуры, и умею немножечко больше, чем дворовое побряцание на блатных аккордах! Сейчас ты услышишь...

Делаю красивый проигрыш из какого-то учебного этюда... и неожиданно для самого себя начинаю петь "Не гляди на меня с упрёком".

Это, конечно, тоже из дворового репертуара, но вовсе не то, что я хотел петь изначально!

Нет, вообще-то первой у меня мелькала мысль про "Устал я жить в родном краю", она мне очень нравилась своей чернушностью, и я всегда с большим воодушевлением выводил концовку "А Русь всё так же будет пить..."; но тут-то всё-таки надо было изобразить что-нибудь про любовь! И я совершенно точно собирался спеть "Заметался пожар голубой", собирался до самого последнего момента... но в этот самый момент что-то во мне замыкается, и я пою это самое "Не гляди..."

Пою тоже с большим воодушевлением, лишь каким-то краешком сознания догадываясь, что все эти "На мою охладевшую душу натыкались такие не раз" и "Но и всё же, тебя презирая..." звучат совершенно двусмысленно, и могут быть приняты ею прямо на свой счёт! Но не бросать же песню... В конце концов, у Есенина большинство стихов как раз на схожую тему и со схожим настроением, так что всё это можно принять просто как условность жанра. А она... Да кто ж её знает! Конечно, ей известен этот стих, и в последнем куплете она даже тихонько вторит знаменитые слова "если б не было ада и рая..." А когда я допеваю, выдаю ещё один замысловатый проигрыш на коду, и довольно таки картинно вскидываю голову, глядя на неё и ожидая похвалы, она вдруг каким-то тихим и странным голосом говорит:

– Красивая песня...

А потом так же тихо продолжает:

– Только странно ты спел... будто от себя... Тебе-то зачем изображать эти разочарования, тебе ж ещё только встречать да влюбляться...

А я так же неожиданно охрипшим голосом выдаю:

– А я ведь тебя встретил...

Называется – "признание состоялось".

И можно представить, как она удивлена, и как ругает себя в душе за то, что так опрометчиво допустила "сближение" с неизвестно что себе вообразившим сопляком! Впрочем, она этого, конечно же, не показывает...

Ну, а что состоялось потом, догадаться уже не трудно. Дружеская и участливая беседа. О том, что страсть я принимаю за любовь. Что лучше нам быть просто друзьями. Что в чувствах у нас ничего не получится... Ну, чего там повторять. Это стандартнейшие фразы для такой ситуации, сказанные уже миллионы раз до этого... Я всё это слушаю в пол-уха, ещё пребывая в эйфории от собственной смелости, от того, что я всё-таки сказал ей о своих чувствах... Мало ли что она говорит! всё ещё закрутится и будет так, как надо...

Ничего, конечно, не закрутилось. Она приняла правильное решение, и резко порвала с этими нашими странными встречами... Естественно, я ходил и страдал, терзался рефлексией и неврастенически рассуждал, почему же всё так получилось...

Ну, а дальше...

Следуя классическим рецептам я пытаюсь "утопить тоску в загуле", – хотя, конечно, смешно лепить такие высокие эпитеты к тому, что могло происходить при наших, более чем скромных возможностях... Всё примитивно: общага, пьянка, пятнадцать малознакомых друг с другом человек в одной комнате, дым коромыслом, все быстро нажрались... Обычно на таких безобразных попойках и приобретается первый половой опыт, к чему меня как раз усиленно и склоняют товарищи. Сдаётся, что специально для меня они привели эту весьма потасканную, хоть и смазливенькую бабёнку, которая уже тоже пьяна до того, что не может попасть сигаретой в пепельницу. Товарищи заботливо инструктируют:

– Ты не бзди! Она уже готова, хватай смелее, и всё само пойдёт...

– Да, не мандражируй! Она баба опытная, сама знает, чего делать.

– Во, и главное – за член руками не хватайся, она сама вставит!

– А чё так?

– Ну, своей рукой только лохи вставляют...

– Да ладно, для первого раза херня. Я вот в первый раз вообще кончил в мировое пространство...

– Да, точно; а чтоб сразу не кончить, надо об этом не думать...

– Ха, а я по первоходке вообще не кончил. Прикинь – стояло, как дубина, вставил, пошёл... а он, падла, слабеет, слабеет... Бля, ну сделал вид, что уже кончил, чтоб не опозориться... Уссаться! Понятно, если баба прикидывается, а тут...

– Это от того, что в детстве много дрочишь...

И вот ошалевший после таких высокодуховных напутствий, я оказываюсь с этой подругой в какой-то затхлой тёмной каморке неизвестного предназначения, где-то под лестничным пролётом... Товарищи напрасно старались со своими инструкциями. Мне не приходится даже и начать... Слава Богу, что ещё одна вечная подростковая страшилка – о том, что за слабость женщина безжалостно обсмеёт, и после этого импотенция заклинится навечно, – не сбывается; добрая подруга меня успокаивает, предлагает пойти и выпить ещё; но после добавки я уже вырубаюсь окончательно, и просыпаюсь только утром в заблёванном общежитском туалете...

Что ж, если сказать, что всё это сильно подняло мне настроение, и позволило более весело, светло, и оптимистично взглянуть на жизнь, – то это, увы, не так... И я продолжаю угрюмо и мрачно влачиться по жизни, терзаясь... собственно говоря, уже и сам не знаю, чем.

И вдруг под ноябрьские праздники...

Кто-то там наверху, кто выводит линии нашей жизни по траекториям, которые не поддаются расчётам никакой самой высшей математики, решает, видимо, создать очередную "случайную" точку их пересечения... И я вдруг опять встречаюсь с ней, и встречаюсь там, где меньше всего ожидал.

Волей самого нелепого случая мы оказываемся на пустой платформе станции Васкелово. Я еду на дачу – да, ту самую дачу в Лемболове, то ли чего-то туда отвозить, то ли забирать. Больше-то, вроде, и незачем туда ездить, когда грибной сезон закончился, а лыжный ещё не начался... Какая-то глупая и неожиданная рассеянность, – и я путаю электричку, сажусь в ту, которая идёт только до этого Васкелова, а мне нужно на две станции дальше. И вот я болтаюсь по платформе в ожидании следующей электрички...

Вокруг прекрасная питерская осень: низкое серое небо, бегущие рваные тучи, периодически сыплющие мелкую водяную пыль, пронизывающий ветер... Насквозь промокшие голые чёрные деревья, и пожухлая, серая, отсыревшая трава. Ну и что? Легко и просто восхищаться золотой осенью, когда на фоне густо-густо синего неба сумасшедшее буйство красок в осенней листве... Не зря же про золотую осень так много стихов и песен...

А кого может радовать этот чёрно-серый слякотный пейзаж, и этот унылый, бесконечный, беспросветный и безнадёжный дождь?

Меня – радовал! Потому что такая погода – как раз в полной гармонии с прекрасным чувством унылости и безнадёжности всей жизни... Чистый декаданс. С которым, конечно, знаком я очень поверхностно, и даже подходящие стихи про такую погоду вряд ли смогу вспомнить. Разве что вот это самое "бесконечно, безнадежно" про моросящий дождик; но какой же это декаданс? Это Саша Чёрный, хоть и поэт Серебряного века, но лирический сатирик, а не декадент; и он этой слякотью вовсе не упивался, а в этом-то вся и суть...

И вот я мрачно и торжественно размышляю обо всём этом, слоняясь по мокрой васкеловской платформе... и вдруг натыкаюсь на неё.

"– О, привет! – Привет... – Какими судьбами? – Да так... Неважно". И я до сих пор так и не знаю, какой случай занёс её сюда. "– Холодно... – Да... И мокро..." Её электричка до города только через полтора часа. А моя вот-вот уже подойдёт. "– Давай ко мне, тут рядом! Хотя б дождёмся под крышей... – Ну, пошли. Выпить у тебя есть? Продрогла..."

Нет, судя по всему, не столько продрогла она, как хреново ей от чего-то было на душе... Но я не лез с расспросами. Чего там было, и как – этого я не знаю, и никогда уже не узнаю; всё так и осталось в том ноябрьском тумане... да и пусть там и остаётся.

... И вот мы доезжаем до моей станции...

... И идём через унылый, раскисший и почерневший лес до дачи...

... Я растапливаю щепками маленькую дачную буржуйку, – она нагреется быстро, и можно будет хотя бы немного согреться вблизи неё, – и достаю из буфета бутылку, водочную настойку на калгане, которую кто-то из родственничков ставил для себя. Да плевать на них...

... Включаю ту самую древнюю радиолу, ловлю какую-то импортную станцию, которая без перерывов передаёт душевную эстрадную музыку вроде Джеймса Ласта или Поля Мориа...

... И, как ни странно, при этом мы почти ничего не говорим...

... И вот – уже тепло, а на улице быстро темнеет; но мы не зажигаем свет: светят только из открытой печной дверцы огоньки на догорающих дровах, да ещё радиола – неяркий медовый свет от шкалы, и светло-зелёный глазок индикатора. Настойка, налитая в обычные гранёные стаканы, таинственно мерцает, и переливается, как в хрустале...

... И она подходит ко мне...

... А вы, конечно, ждёте подробностей.

Не дождётесь.

И если бы я хотел закончить в духе "красивых" романов, то сказал бы что-нибудь в таком роде: " Не дождётесь – тот вечер принадлежал только нам, и память о нём – только наша. Хоть и не было больше никакого продолжения тем отношениям, и просто остались воспоминания... И пусть даже она, может быть, никогда и не придавала никакого значения этому мимолётному приключению! Но со мной он всегда – этот полумрак старой дачи, и музыка оркестра Поля Мориа всегда воскрешает его в памяти..."

А на самом деле...

На самом деле, рассказывать о тех подробностях просто стрёмно и смешно. Хмырь из общаги, видимо, накаркал, и меня угораздило попасть точно в такую же идиотскую ситуацию... Внезапно наступившая слабость уже во время процесса... и лихорадочные мысли о том, что во избежание позора надо что-то изображать. Ещё и не зная толком, как всё должно выглядеть при нормальном настоящем сексе. А потом видеть, что она, конечно же, всё поняла, но делает вид, что поверила. Эх...

И воскрешает тот вечер в памяти никакой не Поль Мориа; нет, весь этот ужас встаёт передо мною так ярко, словно он был вчера, когда я слышу всё ту же несчастую песенку про речку Бирюсу. Хоть она тогда в радиоле вовсе и не звучала... Звучала она в моей голове!   –  как молот колотилась навязчиво всё та же проклятая строчка: "Там-ждёт-ме-ня-та-ёж-на-я-тре-во-жна-я..." Чёрт её знает, почему! Но кто может понять эти странные и ужасные извивы нашей психики?!

Вот такой трагический путь я и прошёл с этой речкой Бирюсой. От капели мартовского вечера до чёрного кошмара ноября...

... С тех пор минуло уж много-много лет.

Своё место в половой жизни я, в конце концов, всё-таки нашёл, и все эти самокопания в мраке далёкого прошлого уже никому не нужны. Говорят, что пора уже всё забыть. И выйти, наконец, на волю из этого дурдома. Чтобы просто слушать Поля Мориа и "Речку Бирюсу" безо всех этих мыслей и ассоциаций...

Но дурдом, как и Царствие Божие, внутри нас.

_______________________

Team Writing ©  2026

SPb – Bohnice