Эротическая проза. Из книги Эротические рассказы

Это было давно, пятьдесят лет назад. Поэтому, тот, кому неинтересно, что было пятьдесят лет назад, может дальше не читать.

Жили в Ленинграде сестра и брат Сергеевы.   Маша и Олег.

Маша работает в плановом отделе комбината «Октябрьский». Красивой её не назовёшь. Так, чтобы сразу.   Маша носит очки, полновата, и на лбу у неё периодически выскакивают прыщики.  

Уже давно Маше хочется выйти замуж. Ещё немного, и за кого угодно. Даже за такого, как муж её подруги по работе Анны Рязанцевой.   Один раз Маша его видела – почти старик, седой, «вобще, весь какой-то…».

Олег Сергеев младше сестры, но женат, у него двухлетний Коля. Трудится Сергеев в НИИ «Азимут». Там у Олега тоже имеется приятель. Фамилия Волынский.

Собственно, он и есть главный герой этой незамысловатой истории.

Волынскому ближе к тридцати. Он умеет играть на гитаре, прекрасно разбирается в радиотехнике и может починить любой проигрыватель, приёмник, магнитофон. Катушечный или кассетный, без разницы. Но не одно это «прекрасно». Волынский виртуозно владеет главным мужским богатством. То есть, пардон, трахается*.   И может на это дело соблазнить любую женщину, о чём она потом не жалеет, долго пережитое вспоминая.   Волынский с первого, порой, единственного захода, доводит до бурного оргазма всех! Как бы скованна, холодна, хронически сдержанна ни была очарованная им  дама. Подобному счастливому результату сильно способствует умение Волынского управлять семяизвержением. По-другому, временем, требующимся женщине для достижения пика. Если быстро – так быстро. Если долго и медленно – пожалуйста. И тогда пик становится взрывом, накрывающим до умопомрачения удвоенным экстазом. Волынский как-то пытался объяснить Сергееву, как регулировать эякуляцию, но Олег мало что понял.

Волынский умеет знакомиться. И знакомится, где угодно: в метро, в лифте, на улице.

Например, на улице:

-Девушка, извините, как пройти к Русскому Музею, - с обезоруживающей, робкой улыбкой провинциала обращается высокий и темноглазый Волынский к девушке.

Девушка (женщина, девственница…) объясняет.

-Извините, а у вас не будет листка бумаги, записать. Я не запомню.

Появляется листок.

-И ручку, если можно… Спасибо… - улыбка провинциала становится шире, ещё более обаятельной. И сразу в лоб, - Кстати, вы мне очень понравились! Я почти влюблён. Продиктуйте, пожалуйста, свой номер телефона.

Глаза красавца-«провинциала» неподвижны и блестят. Ждут. При том, что взгляд не наглый, а восторженный.

Маслом в любовный огонь служит упорство, трудность завоевания, неподатливость жертвы  – чем больше сопротивления, чем, по выражению Волынского крепче «скорлупа разгрызаемого ореха», тем Волынский изобретательнее и настойчивее. Тем азартнее.

Живёт он (почему так сложилось – неважно) с престарелой тёткой.   Большая, разделённая самодельной перегородкой комната в коммуналке на улице Салтыкова-Щедрина. Соития с женщинами там, естественно, не происходят.

***

Как известно, всякое «случайно» носит роковой характер.

Однажды с Машей Сергеевой случилась беда. Второго июля, за девять дней до дня своего рожденья Маша получила удар в самое сокровенное. Совершенно случайно услышав разговор подруги Анны Рязанцевой с другой сотрудницей отдела.

Обеденный перерыв заканчивался. Невидимая из-за двери Маша сидела в кабинке женского туалета. В туалет   зашли сполоснуть чашки Анна и Елизавета Игоревна, продолжающие беседу о Маше.   По какой причине они обсуждали Машу, Маше было неизвестно.

-Я удавилась бы с тоски, когда бы на неё была хоть чуточку похожа! – процитировала Анна, моя блюдце. – Эти очки в жуткой оправе, платье, в котором стыдно даже мусор выносить, завитые на бигуди кудряшки. Не понимаю! И она ещё удивляется, что никому не нравится.

-Ну не всем же быть такой, как вы, Анечка.

-Но не до такой же степени, Елизавета Игоревна. Можно же что-то с собой сделать. Похудеть, джинсы американские на галерке купить, оправу сменить на более изящную, кожу на лице почистить…

Вымыли чашки, ушли. А Маша, давя  рыдания, всё сидела.

К концу рабочего дня был готов план мести.

Как-то в мороженице, после глотка шампанского Анна Рязанцева обмолвилась Маше, что со своим профессором (Рязанцев - профессор, пишет статьи о свойствах аустенита и ледебурита) живёт хорошо, но жаль, что он уже не так молод.

-Мне многие намекают. Наш Павлов, допустим. Или Соколов. Ты его не знаешь. Недавно еду в троллейбусе, и…

-Но я другому отдана и буду век ему верна! – завершила рассказ о том, что было в троллейбусе,   Анна.   – Супружеская верность - главная женская добродетель. Быть девушкой до замужества похвально, но не изменять мужу ещё похвальнее. Если мой Рязанцев вдруг узнает, это его убьёт! Это будет скандал и развод.  

«А если он узнает и будет развод, - думала смертельно обиженная Маша, придумывая месть, - то ты, голубушка, вылетишь из его трёхкомнатной квартиры быстрее ласточки! А твой старикан обязательно узнает, я постараюсь…»

Идея такая – пригласить на свой день рожденья Волынского, о котором Маша слышала от брата. Волынский, по его словам, - человек, способный уломать и статую.

Так вот, пусть этот Волынский Анну совратит. А потом её рогатый муженек получит письмецо с доказательствами. Нечего! Ишь, «удавилась бы с точки…». Вот и удавишься.

День рождения отмечали в субботу. Двадцать семь лет! Такая же цифра на испеченном мамой пироге с повидлом.

За столом сидели мама, папа, брат с женой и сыном, тётя Лена, Ирка из школы, Анна Рязанцева и он – Волынский. Подаривший Маше книгу «Пером и шпагой».

Незадолго до застолья Олег имел с Волынским следующий диалог:

-Во-первых, в эту субботу я приглашаю тебя на день рожденья к сестре, - начал Сергеев, когда они вышли из проходной. – Во-вторых, там будет одна молодая тётя с машиной работы.

-И что?

-Она замужем, но муж сейчас в командировке, квартира.

-А внешне?

-Видел мельком, издалека, но впечатление производит. Светловолосая, на Брижитт Бардо похожа.

-Дети есть?

-Не знаю. Вроде нет.

-Это хорошо.

-Хорошо-то хорошо, но тебе не по зубам - она верна мужу до смерти.

-Такого не бывает. Муж приносит радость, любовник доставляет удовольствие.

-Бывает. Даже для таких Жон Дуанов, как ты.  

-Нет такой женщины, которая не изменила бы мужу, будь у неё возможность.

-Спорим, что есть!

-Спорим, что нет!

-Есть! Спорим?

-На сколько?

-Да хоть, на полтинник!

-Согласен.

-Но с вещдоками, сам понимаешь.

-Будут.

Пришедший к Маше Волынский (костюм, делающий его спортивные плечи ещё шире, галстук в тон с рубашкой, густые, зачёсанные назад волосы) был посажен против Анны – любуйся!

За столом он произнёс прекрасный тост, и мама пустила слезу. Потом молчал и улыбался, бросая взгляды то на именинницу, то на «Ирку из школы». Анна для него не существовала. Маше Волынский улыбался по-дружески, «Ирке», как показалось Анне, «с интересом» - так на неё смотрят мужчины в транспорте. А сейчас не на неё!

Вино Волынский пил очень умеренно, жевал не быстро. И это было не в пользу профессора Рязанцева, который ел торопливо и много, точно его не кормили неделю.

Ещё Анна заметила аккуратность ушей. У Волынского они были небольшими, с красиво закруглёнными мочками, у профессора же - крупные, оттопыренные, с вылезающими из слуховых дырок волосками. Анне впервые сочла уши мужа безобразными. «Странно, что меня это не трогало…» - подумала она.

За чаем Волынский по-прежнему на Анну никакого внимания не обращал и очень смешно рассказал, как они с Олегом были посланы на соревнования. От «Азимута», по лыжам. Там они   перепутали натыканные вдоль лыжни флажки, не туда на развилке повернули и, сделав из-за этого на километр меньше, заняли первое место. Начал Волынский фразой:

-А помнишь, мой милый Серджио…

Фраза очень Анне понравилась. Но больше всего, ей понравился голос Волынского и его глаза. Олег попросил Волынского спеть (была гитара), и тот без капризов согласился.

Когда он пел: «Тополя, тополя все в пуху. Потерял я любовь не найду. Потерял я любовь и девчонку свою…», то смотрел на Анну. Стал на неё смотреть.

Голос завораживал, полный грусти взгляд Волынского завораживал, мотив завораживал. И Анне стало вдруг себя жаль: муж умный, но замухрышка, у него давно не стоит, он не может. А она ещё молода, и тело просит. Иногда ночью накатывают жар и истома. И некому её молодое тело обнять, покрыть поцелуями грудь.

После гитары выпили ещё немного вина и стали танцевать. Перемежая ритмичные движения под диско с парным кружением под Джо Дассена и хрипотцу Криса Нормана. Часы показывали восемь.

Медленные танцы Анне не нравились. Тем, что её единственным и постоянным партнером был пахнущий луком машин братец. Чем пахнет Волынский, Анна не знала, потому что он приглашал кого угодно, но не её.    В компаниях, куда зазывали профессора его ученики и коллеги (без Анны Рязанцев по гостям не ходил), отбоя от кавалеров не было – там она была самой эффектной. Здесь тоже, но почему-то Волынский этого не замечал. Пусть.   Но из вежливости? Хотя бы раз.

Отказавшись от очередного танца с Сергеевым, Анна сидела на диване и смотрела на «Ирку», которой Волынцев что-то тихо говорил. Заметно, что приятное. И когда магнитофон вдруг заткнулся, Анна испытала нечто вроде злорадства.

-Машенька! -  мгновенно отреагировал Волынцев. - У вас в доме отвёртка есть?

Через пять-семь минут магнитофон снова заработал. Но больше не танцевали и за стол не садились – маленькому Коле нужно ложиться спать.  

Шумно спустились по лестнице и всей гурьбой направились к автобусной остановке. Между домами пряталось заходящее солнце. Вечер чудный!

Первой отбыла «Ирка из класса», за нею Сергеев с семьей - маленький Коля помахал из окна Анне ручонкой, Олег подмигнул Волынскому.

-Вы умеете чинить магнитофоны? – спросила его Анна.

-Немного разбираюсь. А что?

-У нас тоже сломался. Конечно, он старый, но зато немецкий.

Это правда. Привезённый Рязанцевым «Grundig» ни с того, ни с сего принялся жевать кассеты.

-Могу попробовать. Когда вам удобно? В понедельник, через неделю?  

«Если он будет приставать, я его выдворю сразу! - подумала Анна. - А вдруг на самом деле починит? »

-Хорошо бы раньше. Завтра воскресенье, и мне будет без музыки скучно, - вздохнула она. -  А что, если сегодня? Отвёртки и молоток у нас имеются, целый ящик гаек, винтиков и всяких инструментов. Их племянник мужа принёс.

-Сегодня? А мой визит вашего супруга не смутит?

-Супруг уехал. Отсюда ехать минут двадцать, я живу в начале проспекта Карла Маркса. А сейчас ещё только начало десятого.

-Значит, мне по пути (а ему не по пути). Ну хорошо, давайте я зайду и посмотрю.

Через сорок минут Волынский был в квартире Рязанцевых.   Попросив у Анны «глоток воды», глотнув и поблагодарив, занялся магнитофоном. Напевая под нос исполненную на дне рожденья песню о любви и окутанных пухом тополях.

Починить получилось.

Запустив для проверки музыку (любимого профессором Сальваторе Адамо), Волынский отправился в ванную мыть руки.

Пока он их мыл, Анна вдруг представила, как они танцуют:   губы Волынского чуть касаются её волос, его дыхание сквозь них достигает шеи, его сильные  руки чуть ли не обнимают.

-Ну вот, - Волынский вошёл в комнату за пиджаком. Вроде, работает. Работает?

-Работает. Спасибо.

-Да не за что. Люблю я это дело, - глаза Волынского блеснули. - Очень люблю…. Это дело…

Он улыбнулся:

-Я пошёл. Всего хорошего. Спокойной ночи.

И направился в прихожую.

-Да постой же, дурак! Куда же ты?! Останься!

Услышав  злой, но полный отчаяния окрик, Волынский хмыкнул, быстро развернулся и уже на ходу стал сбрасывать с себя ещё не застёгнутый пиджак…

***

В понедельник Сергеев получил от Волынского заколку и фотографию Анны из семейного альбома Рязанцевых. Во вторник Волынский получил от Сергеева пятьдесят рублей:  

-Никогда не спорь со старшими, Олежек. И со специалистами своего дела тоже.    Машеньке передай, что у неё прекрасная фигура. Ей бы чуть похудеть, брючки в обтяжку – цены человеку не будет. Ну и оправу поменять не помешает. Цены не будет!    Так и скажи.

*Слово «трахаться» пятьдесят лет назад было публике известно.

27. 08.