Разбойничья утеха

Вековой, угрюмый лес стеной стоял по обе стороны от разбитой, просевшей от недавних дождей дороги. Ели, как черные стражи, смыкали мохнатые лапы над головой, не пропуская и лучика полуденного солнца. Лишь изредка где-то в вышине тревожно вскрикивала одинокая птица, да тяжело, с надрывом, ухала вдалеке невидимая трясина. Место было гиблое, глухое, о таких в народе говорили: здесь и черт ногу сломит, и человек голову сложит.

По ухабистому тракту, что вился меж этих мрачных чащоб, неспешно катила одинокая колымага. Дородный мерин в яблоках, прядая ушами, лениво отмахивался хвостом от слепней. Кучер, мужик сонный, разомлевший от жары и лесной духоты, то и дело клевал носом. Внутри крытого возка, обитого потемневшей от времени кожей, на вышитых подушках сидела молодая женщина.

Звали ее Марфа Андреевна Волконская, супруга соликамского воеводы. Моложавая, статная, с горделивой осанкой и острым, точно отточенным, личиком. Ехала она в отдаленную свою вотчину, что за Вяткой, проведать хозяйство да отдохнуть от удушливой столичной суеты. Одета была по-дорожному, но богато: темно-вишневый летник тонкого сукна, расшитый серебром, на плечах — легкая, подбитая соболем душегрея. На точеной шейке — жемчужное ожерелье, в ушах — изумрудные серьги. Даже в дальней дороге она оставалась той, кем была — знатной госпожой, привыкшей к поклонению.

Рядом с ней, сжавшись в комок, тряслась молодая дворовая девка, Грушенька. Хорошенькая, русоволосая, с испуганными серыми глазищами. У ног ее стоял кованый ларец — с господскими драгоценностями и деньгами.

— Скоро ли проедем этот проклятый лес? — недовольно поджав губы, спросила Марфа Андреевна, отдергивая занавеску и вглядываясь в плотную стену елей, — Мочи нет, духота какая.

— Бают, к вечеру должны выбраться, матушка-барыня, — пролепетала Грушенька, — Дак место это, слышь, нехорошее. Шалят тут.

— Глупости! — отрезала воеводша, поправляя выбившийся из-под кокошника локон, — Кто посмеет на воеводский возок напасть? У нас и охрана есть.

Охрана и впрямь была — четверо верховых, вооруженных саблями, тащились впереди и позади. Но вид у них был такой же сонный, как и у кучера. Разморенные жарой, они и не заметили, как из-за деревьев за ними уже с полверсты наблюдали внимательные, зоркие глаза.

Первым, на кого обрушился удар, был передовой. Короткий, зло свистнувший аркан захлестнул шею, рванул, сдергивая всадника с седла. Кони испуганно заржали, затанцевали на месте. Из лесной чащи с гиканьем и свистом вылетели верховые — оборванные, бородатые, с кистенями, саблями и дубинами. Нападение было столь стремительным и внезапным, что охрана не успела даже оказать сопротивления.

— Тпру! Стоять! — взревел мужик с черной повязкой через глаз, хватая под уздцы воеводского мерина.

Возок резко остановился. Марфа Андреевна, побледнев, как полотно, вцепилась в дверцу. Грушенька, пискнув, забилась в самый угол, накрыв собой ларец.

— А ну, вылезай! — рявкнул одноглазый, рванув дверцу на себя, — Чего расселась, птичка-невеличка?!

Это был атаман. Высокий, кряжистый, лет тридцати с небольшим. Одет в простую, но добротную рубаху, поверх — наброшенный на одно плечо темный кафтан. Широкий пояс с пистолями. На голове — лихо заломленная татарская шапка. Лицо, рассеченное шрамом от правой брови до скулы, было суровым, но в единственном темном глазу плясали веселые, бесовские искры.

— Выходи, выходи, барыня, — проговорил он уже мягче, с едкой ухмылкой, — Аль не видишь — в гости к нам попала? А мы гостям-то завсегда рады!

— Ты… ты знаешь, кто я?! — дрожащим, но полным негодования голосом воскликнула Марфа Андреевна, — Я — воеводская жена! Тебя, разбойника, на кол посадят!

— Не посадят, не боись, — хмыкнул атаман, грубо хватая ее за руку и вытаскивая из возка наружу, — Воевода твой далече, а я вот он — рядышком. И хочу я, чтоб ты, красавица, меня уважила.

Он обернулся к своим людям, которые уже деловито обшаривали убитых охранников, снимали с коней сбрую, забирали припасы.

— Эй, Лысый! Баул этот тащи! И девку прихвати! Обеих в шалаш, туда, к ручью!

— Слушаю, батька! — отозвался верзила и, схватив визжащую Грушеньку в охапку вместе с ларцом, потащил в лес.

— А ты, красавица, пойдешь со мной. Ножками, ножками. Не бойся, — атаман обхватил Марфу за талию и почти насильно повлек в чащу.

Шли недолго. У небольшого лесного ручья, среди густого орешника, была разбита разбойничья стоянка. Шалаш из еловых лап, тлеющий костер, на рогатинах — котел с каким-то варевом. Пахло дымом, мокрой землей и хвоей. Несколько человек возились у костра, бросив на пленниц любопытные взгляды.

— Прочь! — зычно приказал атаман, — У костра я сам посижу! Подите, вон, к телегам, чего-нибудь пошарьте!

Разбойники, послушно ворча, удалились, оставив атамана наедине с пленницами. Марфа Андреевна стояла, гордо выпрямившись, хотя ноги ее дрожали. Грушенька, не переставая, всхлипывала, вцепившись в ларец, который поставили на землю.

— Ну, барыня, — атаман неспешно подошел, обошел Марфу вокруг, разглядывая, как кобылу на торге, — Хороша. Гладкая, ухоженная. Не то что наши лесные девки.

Он резко дернул за ворот ее летника. Ткань затрещала, расходясь в стороны. Марфа ахнула, схватилась за грудь, но атаман перехватил ее руки.

— Не трепыхайся, — процедил он, — Целее будешь. Деньги твои — мои. А вот честь… Честь, она, знаешь, товар нехитрый. Потешишь меня — отпущу с миром. А нет…

Он многозначительно кивнул в сторону леса.

— А нет, — продолжил он, — мои ребята тебя и без спросу уважат. По кругу. И девку твою тоже. Я видел, как они на вас глазели. Так что выбирай, барыня: либо я один, по-хорошему, либо вся ватага.

Марфа побледнела еще сильнее, в глазах ее заметался ужас. Гордость боролась со страхом. Она видела потемневшие от похоти лица разбойников, видела, как атаман, не торопясь, развязывает пояс, откидывает кафтан.

— Ты… ты не посмеешь… — прошептала она, отступая на шаг.

— Еще как посмею, — он рванул ее к себе, прижимая так, что она почувствовала его каменное естество, упирающееся ей в живот.

Руки атамана жадно обшарили ее тело, срывая одежду. Разорванный летник упал на землю, за ним полетела нижняя сорочка. Марфа оказалась перед ним обнаженной по пояс, лишь жемчужное ожерелье подрагивало на груди. Ее белоснежные, полные груди с розовыми, затвердевшими от страха сосками, вырвались на волю.

— Славные, — прошептал атаман, наклоняясь и захватывая ртом тугой сосок.

Марфа застонала, пытаясь оттолкнуть его, но он был сильнее. Его язык жадно ласкал ее, покусывал, дразнил. Грубые, мозолистые руки сжимали вторую грудь, мяли, теребили сосок. Воеводша почувствовала, как против воли внизу живота разливается жаркая волна. Всем телом она ненавидела этого человека, но плоть, давно не знавшая мужской ласки, предательски отвечала.

— Сладкая ты, барыня, — прохрипел атаман, отрываясь от ее груди, — Так бы и съел.

Он толкнул Марфу на охапку сена, брошенную у шалаша. Она упала на спину, раскинув ноги. Разбойник рывком сдернул с нее сапожки, затем — оставшиеся юбки. Марфа осталась совершенно нагой, лишь жемчуг холодил разгоряченную кожу. Внизу, меж белых бедер, темнел волосатый треугольник, уже блестевший от предательской влаги.

— Ишь ты, — усмехнулся атаман, запуская грубые пальцы в ее лоно, — А сама-то как течешь! А все туда же: «ах, разбойник, ах, воеводская жена»!

Он расстегнул порты, и его плоть вырвалась на свободу — толстая, мускулистая, с набухшими венами. Головка, сизая, лоснящаяся, хищно смотрела на Марфу.

— Умоляю… не надо… — прошептала она, но в голосе ее уже не было той уверенности.

— Надо, — спокойно ответил атаман и, разведя ее ноги, одним мощным толчком погрузился в ее лоно.

Марфа вскрикнула, выгнувшись дугой. Он был огромен, и боль мешалась с неожиданным, острым наслаждением. Разбойник задвигался, не давая ей опомниться. Его бедра мощно били по ее ягодицам, каждый толчок был глубоким, до самого дна. Он не был нежен. Он был груб, но в этой грубости была своя, животная страсть, которая, вопреки всему, зажигала в Марфе ответный огонь.

— Смотри на меня! — рычал он, — Смотри, как черт берет воеводскую жену!

Марфа, повинуясь, открыла глаза. Над ней нависло лицо атамана, искаженное страстью, с горящим глазом. Она почувствовала, как внутри нее стремительно нарастает напряжение. Ноги ее сами обхватили его бедра. Руки вцепились в широкие плечи.

— Вот так, — хрипел он, ускоряя темп, — Отдайся мне! Вся, без остатка!

Не в силах сдержаться, Марфа застонала, протяжно, сладко. Этот стон, подобный стону подстреленной голубки, окончательно сорвал последние оковы. Атаман зарычал, как bukvoeb. run раненый зверь, и излился в нее, содрогаясь всем телом. Его горячее семя обожгло ее изнутри, вызвав ответную дрожь наслаждения, прокатившуюся по всему телу.

Несколько мгновений он лежал на ней, восстанавливая дыхание. Потом приподнялся, посмотрел в ее затуманенные, полные слез и невысказанного наслаждения глаза.

— Хороша, — сказал он, усмехаясь, — Отпускаю тебя с миром. Но ларец и коней заберу. И девку твою — тоже. Понравилась она мне.

— Что?! — Марфа, мгновенно придя в себя, попыталась сесть, прикрываясь разорванной сорочкой, — Как ты смеешь!

— Смею, — он уже одевался, не глядя на нее, — Не скули. Или хочешь, чтобы я передумал? Мои молодцы еще не скоро вернутся. А я, может, и вторую охоту начать не прочь.

И он выразительно посмотрел на ее обнаженное тело.

Марфа замолчала. Она понимала, что спорить бессмысленно. Атаман подошел к дрожащей Грушеньке, которая, сжавшись в комок у ларца, во все глаза смотрела на происходящее.

— Ну, а с тобой, пташка, я поговорю позже, — сказал он, ласково погладив ее по щеке, — Ты у нас будешь при кухне. И при мне. Будешь послушной — хорошо заживешь.

Грушенька, запинаясь, лишь кивнула.

Атаман свистнул. Из леса тут же показались несколько его людей.

— Барыню проводить до Соликамского тракта! — приказал он, — Телегу там оставьте ей какую-нибудь. И не трогать! Кто тронет — шкуру спущу!

Потом повернулся к Марфе, что уже кое-как привела себя в порядок, хотя одежда ее была безнадежно испорчена.

— Не поминай лихом, воеводская жена, — сказал он с издевкой, — А будешь скучать — знай, где искать. Я — Кузьма по прозвищу Сокол. Запомни.

Марфа ничего не ответила. Лишь отвернулась, чтобы не видеть этого ненавистного лица с шрамом и наглой, всезнающей ухмылкой. Но в груди ее, там, где только что бушевало пламя страсти, остался тлеть уголек. Уголек стыда, злости и… чего-то еще. Чего-то, в чем она боялась признаться самой себе.

А через два дня, добравшись до своей вотчины, она первым делом велела истопить баню. Долго терла тело мочалом, пытаясь смыть с себя и запах этого человека, и воспоминания о его ласках. Но, как ни старалась, перед глазами все вставал его единственный горящий глаз, а в ушах звучало: «Смотри, как черт берет воеводскую жену! »

И по ночам, в пустой холодной спальне, она ловила себя на том, что рука ее сама тянется вниз, к горячему лону, вспоминая то, чего, по ее собственным словам, не должно было быть.