Светкины приключения. История 29. Глава Порно истории Часть 4

Хроники одной королевы случайностей

В церкви. Часть 4. Романтизм

---

Он виновато посмотрел на меня. Потом на свои руки. Потом куда-то в сторону — на бутылку из-под портвейна, которая стояла у стены.

И тут я поняла: он что-то задумал.

— Света, — сказал он тихо. — А можно... — он запнулся. — Можно я попробую кое-что?

— Что?

— Ну... — он снова посмотрел на бутылку. — Мне просто любопытно.

Я проследила за его взглядом. Обычная винная бутылка. Тёмного стекла. С узким горлышком.

— Ты что, хочешь засунуть это в меня? — спросила я прямо.

— Ну... — он смутился. — Ты же говорила, что любишь приключения.

Я расхохоталась — звонко, на всю церковь.

— Игорёк, ты безумный! — сказала я. — Ты знаешь, что это безумно?

— Знаю, — он улыбнулся смущённо. — Но ты же сама сказала: если не чокнутый — не гений.

— Это ты про художников говорил, — напомнила я.

— А теперь — про нас.

Я задумалась. В свое время я перепробовала многое. Кроме банальных вибраторов и фаллоимитаторов. Началось с душа с разными режимами — классика жанра. Потом пошли электроприборы: зубная щётка (вибрация отличная, но шумная), эпилятор (больно, но если не касаться волос — сойдёт), рукоятка массажёра, даже фен — но только холодным воздухом, чтобы не обжечься. Дальше: маркер для доски, ручка от скалки, черенки от швабры и от лопаты (обмотанные пищевой плёнкой, чтобы чисто), ручка напильника и что-то ещё из слесарного инструмента (тоже в пищевой плёнке). Огурчики — гладкие и пупырчатые, но потом я не могла есть салат без улыбки. Морковь — не только в суп, можно поработать ножиком и вырезать что-то ребристое. Бананы — даже не пыталась: слишком мягкие, неубедительные. В ход шли спинка стула, угол стола, край ванны, какие-то набалдашники и даже деревянные изделия из строительного магазина.

Но до бутылки я не додумалась. С бутылкой — никогда не было секса. Тем более в церкви. Тем более с художником-реставратором, который только что кончил мне в рот и теперь виновато просит о такой шалости.

— Ладно, — сказала я. — Уговорил. Только осторожно.

Я легла на спину, на плед, раздвинула ноги. Святой на фреске всё так же смотрел на нас. Теперь мне казалось, что он уже не осуждает, а улыбается. Или это свет так падал.

— Давай, — сказала я. — Только медленно.

Игорёк взял бутылку. Горлышко было небольшое, узкое — диаметр обычной винной бутылки, так что особой смазки не требовалось. Я и так была влажной. Он приставил горлышко к моему входу.

— Давай, — повторила я. — Чего ждёшь?

Он надавил. Сначала слегка. Потом сильнее. Горлышко скользнуло внутрь — холодное, твёрдое, чужое. Я вскрикнула.

— Больно? — он тут же остановился.

— Нет, — выдохнула я. — Просто... неожиданно. Продолжай.

Он продолжал. Бутылка вошла глубже. Я чувствовала, как стенки растягиваются, принимая форму стекла. Это было странно и возбуждающе одновременно. Холод стекла контрастировал с жаром моего тела. В церкви пахло ладаном, краской и портвейном. Цветные блики от витражей падали на мою кожу, на бутылку, на руки Игорька. Святой на фреске смотрел на нас, и в его взгляде мне чудилось не осуждение, а любопытство.

И тут я подумала: романтизм. Наша учительница литературы, высокая седая дама, вечно поправляющая очки, говорила: «Романтизм — это необычный герой в необычных обстоятельствах». Необычный герой — вот он, щуплый художник в берете, с глиняной свистулькой, набухавшийся портвейна, который насильно кончил мне в рот. Необычные обстоятельства — вот они, старая церковь, реставрация, полуголая женщина на полу и бутылка, которая скользит внутри неё. Вот тебе и романтизм. Не по учебнику, конечно. Но по жизни — самый что ни на есть.

— Сильнее, — попросила я.

Он надавил. Горлышко вошло до конца. Моё тело дрожало. Я стонала — уже не сдерживаясь. Игорёк двигал бутылкой, и я чувствовала, как внутри нарастает волна — острая, горячая, неудержимая.

— Я сейчас кончу, — прошептала я. — Не останавливайся.

И он не останавливался.

---

Потом он встал, помог встать мне. Мы одевались молча, но это было не неловкое молчание, а какое-то... умиротворённое. Как будто оба понимали: только что случилось что-то важное. И не нужно слов, чтобы это испортить.

Игорёк налил остатки портвейна. Мы выпили. Стояли у входа в церковь, смотрели на закат. Солнце уже клонилось к горизонту, и долина внизу была залита золотым светом.

— Придёшь ещё? — спросил он.

— Может быть, — сказала я. — Когда закончишь реставрацию.

— Тогда приходить будет незачем, — он усмехнулся. — Церковь откроют, и здесь будут бабушки в платочках.

— Тогда я приду раньше.

Он проводил меня до тропинки. Мы поцеловались — легко, почти по-дружески. Но в этом поцелуе было что-то, что осталось со мной на всю дорогу домой.

Я спустилась к кустам бузины, вытащила Леркин велик. Поехала. Вечерний воздух был тёплым, пахло травами и пылью. Дорога стелилась под колёса. Я крутила педали и улыбалась. Внизу, в долине, уже зажглись первые огни. Церковь за моей спиной темнела на холме — загадочная, как шкатулка с секретом.

Я вернулась на дачу, когда уже совсем стемнело. Лерка сидела на веранде с чашкой чая и смотрела на меня с подозрением.

— Ну и где ты была? — спросила она вместо приветствия.

— Каталась, — ответила я, приставляя велик к забору.

— Каталась? Четыре часа?

— Дорога красивая. Остановилась, смотрела на закат.

— Светка, — Лерка прищурилась. — Я тебя знаю. Ты не просто каталась. Ты ездила к церкви?

— Ездила.

— И как там?

— Там... — я задумалась, подбирая слово. — Там красиво. И страшно. И интересно.

— А художник? Игорёк? — Лерка подалась вперёд. — Ты его видела?

— Видела.

— И?

— И мы пили портвейн. И разговаривали об искусстве. О Малевиче, о Кандинском, о Дали.

— И всё? — Лерка явно ждала продолжения.

— И всё, — сказала я, но улыбнулась так, что Лерка всё поняла.

— Светка, — она покачала головой. — Ты переспала с ним?

Я не ответила. Просто посмотрела на неё тем самым взглядом, который говорил больше любых слов. Лерка ахнула.

— Светка! В церкви?! Ты... ты сошла с ума!

— Я королева, — сказала я. — Мне можно.

— О боже, — Лерка рассмеялась. — Я так и знала! Ты никогда не скучаешь!

— Стараюсь, — скромно ответила я.

— Рассказывай! — Лерка пододвинулась ближе. — Всё. В подробностях.

— Не сейчас, — я покачала головой. — Сначала — чай. И, может быть, ещё что-нибудь покрепче.

— У меня есть наливка! — Лерка вскочила. — Бабушкина! На чёрной смородине! Сейчас налью!

Мы сидели на веранде, пили наливку и разговаривали. Я рассказала ей не всё. Кое-что опустила. Про бутылку — так, намёком. Про свистульку — смеясь. Про фреску и святого — серьёзно. Лерка слушала, открыв рот, и периодически качала головой, приговаривая: «Светка, ты невозможная».

Потом она спросила:

— А ты к нему ещё поедешь?

— Не знаю, — честно ответила я. — Может быть.

— А если он влюбится?

— Он женат, Лер.

— Это ничего не меняет, — заметила она.

— Знаю, — я вздохнула. — Поэтому, наверное, и не стоит.

Но я соврала. Сама себе. Потому что в глубине души я знала: я ещё вернусь к той церкви. Может, не ради секса. Может, просто чтобы увидеть свет в окнах. Чтобы убедиться, что он там — снимает слой за слоем, добирается до сути.

---

Эпилог

Я не пришла. Не знаю, почему. Может, боялась, что второй раз будет другим. Может, хотела сохранить тот момент — цветной свет на коже, запах краски и портвейна, святого, который смотрит на нас и молчит. Может, просто забыла. А может — не хотела проверять, что окажется под следующим слоем.

Но иногда, проезжая мимо, я вижу свет в окнах той церкви. И знаю: он там. Снимает слой за слоем. Добирается до сути. И я не знаю, что он там находит — святого, князя или просто пустоту.

Но я знаю, что однажды он нашёл меня. И я — его.

И это было честнее любой молитвы.

---

Конец

Полное собрание Светкиных приключений: