Начало конца. Продолжение дневника Натали. Серия: Дневник проститутки Часть 2

18 ноября 1903 года.

Мы приехали в Париж не для того, чтобы жить, а для того, чтобы временно не умирать в Москве.

Это различие кажется мне существенным. Жить — значит иметь обязанности, счета, знакомых, письма, объяснения; временно не умирать — значит просыпаться в чужой комнате, смотреть на дождь за окном и спрашивать себя, где сегодня будет подстерегать тебя очередная любезность, которая окажется опаснее открытой угрозы.

Лидочка с самого утра просила поехать в Версаль. Ей хотелось увидеть дворец, о котором она читала в каком-то французском романе, где все мужчины были красивы, все женщины несчастны, а несчастье, по-видимому, считалось высшей формой хорошего тона.

Я согласилась. Мне хотелось вывести её из гостиницы. После происшествия с так называемым бароном она почти не разговаривает, и это молчание тяжелее её прежних признаний. Прежде Лидочка говорила слишком много и не то; теперь она молчит так, будто каждое слово может быть использовано против неё в суде, на исповеди или в семейном разговоре. Все три учреждения отличаются только формой одежды присутствующих.

В Версальском парке было холодно. Голые деревья вычерчивали на сером небе линии, напоминавшие почерк сумасшедшего нотариуса. Длинные аллеи казались созданными не для прогулок, а для того, чтобы человек мог как следует оценить своё ничтожество, прежде чем явиться к королю.

Лидочка шла рядом со мной, кутаясь в серый плащ. Иногда она поднимала голову, и мне становилось неприятно видеть, как чисто ещё её лицо. Чистота — вообще опасная вещь. Она не защищает человека от грязи, а только делает грязь заметнее.

Мы дошли до одной из боковых аллей, где почти не было посетителей. За оградой блестела вода, неподвижная и свинцовая. На берегу стояла молодая женщина в тёмно-зелёном платье и бросала хлеб лебедям. Лебеди подплывали к ней с тем выражением достоинства, какое бывает у нищих, уверенных, что им полагается наследство.

Она была необыкновенно хороша.

Не той красотой, которая требует света, зеркала и удачного расположения мебели, а красотой, которая сама создаёт вокруг себя освещение. Глаза у неё были синие, почти чрезмерно синие; тонкое лицо оживляла улыбка, в которой было и кокетство, и ум, и такая привычка к опасности, словно опасность являлась к ней не врагом, а постоянным поклонником. Она двигалась гибко, без всякой суетливости, но в каждом жесте чувствовалась подготовка сцены.

— Вы, кажется, заблудились, — сказала она по-французски.

— Нет, — ответила я. — Мы только делаем вид, что знаем, куда идём. В Париже это считается достаточным знанием.

Она засмеялась.

— Значит, вы парижанки?

— Мы русские. Это почти то же самое, только у нас хуже климат и больше трагических событий и не менее трагических объяснений.

Она посмотрела сначала на меня, потом на Лидочку. Лидочка покраснела и опустила глаза. Я заметила это и сразу поняла, что женщина перед нами опаснее любого мужчины: она видит не платье, а реакцию на платье.

— Вы сестры?

— К сожалению, — сказала я.

Лидочка вздрогнула. Я взяла её под руку.

— Разумеется, к счастью. Но сестры бывают самым тяжёлым видом родства. От любовника можно уйти; от сестры приходится уезжать в другой город.

Незнакомка опять засмеялась, но теперь уже внимательнее.

— Вы очень откровенны.

— Нет. Я только плохо воспитана в тех местах, где от меня требуют лжи.

Она представилась Жозефиной Бенуар. Имя это мне ничего не сказало, но произнесено оно было с такой лёгкостью, будто за ним стояли театральные афиши, драгоценности, несколько скандалов и один умерший покровитель.

— Вы артистка? — спросила я.

— Иногда. В варьете, в концертах, в жизни. Последнее занятие наиболее утомительно и оплачивается хуже всех.

Она говорила с нами так, будто мы встретились не случайно, а были приглашены друг к другу судьбой, этой старой сводницей, которая никогда не отвечает за последствия своих дел.

Лидочка почти не говорила. Жозефина, очевидно, заметила её испуг и, вместо того чтобы расспрашивать, стала говорить о Версале. Она рассказала, что в парке всегда особенно ясно понимаешь: величие — это всего лишь удачно устроенное расстояние между человеком и теми, кто должен ему кланяться.

— Вы бывали здесь при дворе? — спросила Лидочка.

— Нет, милая. Но я хорошо знаю сцену. Во дворце люди играют королей, а в театре короли играют людей. Разница только в цене билетов.

У неё был приятный голос — низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой. Сквозь искусство произношения, безупречный французский и умение держать голову в точном наклоне иногда пробивалось что-то простое: провинциальная певучесть, осторожность девушки, привыкшей сначала угадывать настроение хозяина, а потом уже входить в комнату.

Мне стало любопытно, откуда она вышла. Человек может скрыть происхождение в разговоре, но не в том, как он касается дорогой вещи. Жозефина брала перчатки скамьи не кончиками пальцев, а всей ладонью, как будто боялась, что они исчезнут. Это движение выдало в ней не только простую мещанку, но, возможно, и нечто более низкое — крестьянскую память о вещах, которые никогда не принадлежали тебе достаточно долго.

Мы пригласили её выпить кофе. Она ответила, что предпочитает чай, но согласилась на кофе. Так люди с артистическим прошлым показывают свою независимость: выбирают иной напиток, но остаются там, куда их позвали.

Перед расставанием Жозефина сказала:

— Я живу на улице Добрых Детей. Адрес смешной, но дом вполне серьёзный. Приезжайте ко мне частным образом. Вы мне понравились.

— Чем именно? — спросила я.

— Вы обе интересны.

— Это сомнительный комплимент.

— Я и сказала: интересны. Симпатичны — тоже. Но симпатия без сомнительного прошлого быстро надоедает.

Я спросила, что она знает о нашем прошлом.

— Ничего. Поэтому и приглашаю.

Лидочка посмотрела на меня. В глазах её впервые за много дней появился живой свет. Я согласилась.

20 ноября 1902

Особняк Жозефины стоит на улице Добрых Детей — название это, вероятно, придумано муниципальным чиновником, который никогда не видел ни детей, ни добра.

Дом высокий, белый, с узким фасадом и двумя рядами окон. Внизу помещается лавка, где продают цветы и дорогие безделушки; наверху, за тяжёлой дверью, начинается та жизнь, которую принято называть независимой, пока не спросишь, кто оплачивает квартиру.

Жозефина встретила нас сама. На ней было домашнее платье из тёмно-синего шёлка, без корсажа, и длинная цепочка с маленьким золотым крестом. Она носила его не как религиозный знак, а как украшение, которое выгодно оттеняет шею.

Внутри дом оказался значительно роскошнее, чем можно было ожидать от женщины, выступающей в варьете. Передняя была отделана светлым деревом; стены покрывали зеркала в позолоченных рамах; на консоли лежали перчатки, веер, театральная маска и три письма, каждое из которых было положено так, чтобы казаться случайно забытым.

В салоне стоял рояль, но на нём лежали не ноты, а шкатулка с бриллиантами. Рядом помещалась маленькая бронзовая статуя Венеры, у которой отсутствовали руки. Это показалось мне очень уместным: в нынешнем обществе женщинам редко оставляют обе руки свободными — одной они должны держаться за приличия, другой за своего покровителя.

— Дом ваш? — спросила я.

— Формально — мой.

— А фактически?

— Фактически, дорогая Натали, всё принадлежит тому, кто в данный момент оплачивает последний счёт.

Она произнесла это совершенно спокойно. Мне понравилась её честность, хотя я сразу заподозрила, что и честность у неё служит формой обольщения.

Лидочка ходила по комнате, рассматривая картины. Жозефина следила за ней с улыбкой.

— Ваша сестра похожа на вас, — сказала она.

— Это её несчастье.

— Нет, её капитал. Молодость — единственное состояние, которое мужчины не умеют правильно оценивать, пока не начинают его терять.

Жозефина рассказала нам о себе. Она родилась, по её словам, в маленьком городе на юге, у людей, которые торговали вином и не умели вести разговоров, не касаясь денег. Впрочем, это последнее свойство, судя по всему, не мешало ей самой.

Отец её умер рано. Мать вторично вышла замуж. Потом Жозефину взяла на воспитание одна хорошая семья — не из доброты, конечно, а потому, что хозяйке хотелось иметь при себе красивую девочку, которую можно было бы показывать гостям и учить музыке. Девочке дали образование, несколько платьев и небольшое содержание. Этого должно было хватить, чтобы Жозефина оставалась приличной, но не настолько независимой, чтобы перестать быть благодарной.

— Меня воспитывали для общества, — сказала она, — но общество не сочло нужным принять меня в члены. Поэтому я стала его украшением.

Прежде чем познакомиться с маркизом, она немного куртизанила. Сказала это без смущения, но и без гордости.

— Один из моих поклонников способствовал встрече с маркизом. Он думал, что делает мне подарок. Я решила, что подарок сделан ему.

— И вы не ошиблись?

— Пока нет.

На этом месте дверь открылась, и вошёл маркиз Эжен де Онтень.

Маркизу около пятидесяти лет. Это возраст, когда у мужчины уже достаточно прошлого, чтобы не хвастаться настоящим, и достаточно денег, чтобы не оправдываться за будущее.

Он был невысок, плотен, но не тучен; седина в его волосах казалась не следствием лет, а частью тщательно выбранного костюма. Лицо его было открытым, почти добродушным. Такие лица особенно опасны: на них можно поместить любую мысль, и она будет казаться благородной.

Он поклонился Жозефине, поцеловал ей руку и только затем обратился к нам.

— Я, кажется, явился не вовремя.

— Вы никогда не являетесь не вовремя, Эжен, — ответила Жозефина. — Вы являетесь тогда, когда хотите убедиться, что всё по-прежнему ваше.

— А разве это не естественное желание?

— Естественное — да. Благородное — не всегда.

Маркиз улыбнулся. Они разговаривали так, будто каждый день обменивались маленькими ударами и давно научились не замечать крови.

Он сел рядом с Жозефиной, но не прикоснулся к ней. Это было гораздо интимнее прикосновения. Всякая власть предпочитает не показывать руки.

Маркиз расспрашивал нас о России, о Москве, о Париже, о том, понравился ли нам Версаль. Он говорил медленно, с хорошей дикцией, не повышая голоса. Казалось, что он не произносит фраз, а выдаёт им свидетельства о благонадёжности.

Лидочка отвечала ему. Видно было, что она старается казаться взрослой. Этого не нужно делать девушке: старание сразу выдаёт возраст.

Маркиз смотрел на неё с всё большим вниманием. Я заметила это тотчас и почувствовала не ревность, а расчёт. Расчёт — чувство гораздо более надёжное. Ревность заставляет женщину терять голову, а расчёт помогает ей выбрать шляпу к платью.

— Мадемуазель Лидочка, — сказал он, — вы слишком молоды для Парижа.

— Почему же вы приехали сюда в таком возрасте? — спросила она.

— В моём возрасте человек приезжает не за впечатлениями, а за воспоминаниями, которые ещё можно приобрести.

Лидочка засмеялась.

Маркиз смотрел на неё, как покупатель на редкую вещь, не решивший ещё, нужна ли она ему для дома или для коллекции.

Я рассказала о нашей встрече с фальшивым бароном. Рассказала не всё. О том, как он запер дверь, как принудил Лидочку, как после этого забрал драгоценности и оставил ей стыд вместо расписки, я умолчала. Не потому, что была особенно деликатна. Просто чужая боль — единственное имущество, которым я пока не научилась торговать вслух.

Я сказала только:

— В дороге нам встретился человек, выдававший себя за барона. Он обманул нас, воспользовался доверием Лидочки и украл часть наших драгоценностей.

Маркиз нахмурился.

— Вы обратились в полицию?

— Разумеется.

— И что же?

— Полиция доказала, что он не барон. В остальном доказательств оказалось меньше. Вернули часть похищенного.

Жозефина отвернулась. Маркиз внимательно посмотрел на Лидочку. Она сидела, сложив руки на коленях, и казалась такой маленькой, что я вдруг почувствовала к ней нежность — почти материнскую, а потому неприятную.

— Париж не прощает неопытности, — сказал маркиз.

— Москва тоже, — ответила я. — Но в Москве неопытность называют невинностью, а в Париже — плохим воспитанием. Разница только в языке.

Маркиз предложил нам провести некоторое время на его вилле в Ницце. Он говорил об этом как о совершенно естественном жесте гостеприимства. Жозефина, напротив, молчала, и её молчание означало: она знает цену этому приглашению.

— Мне кажется, — сказала я, — мы уже достаточно задолжали людям, которые называли свои желания гостеприимством.

— Я не прошу вас ни о чём, — ответил маркиз.

— Именно это и тревожит. Когда мужчина просит, с ним можно торговаться. Когда он ничего не просит, цена обычно уже назначена.

Маркиз рассмеялся.

— Вы опасная женщина, мадам.

— Нет. Я только дорого стою.

Он поклонился.

22 ноября 1902

Сегодня Жозефина приходила к нам в гостиницу. Она привезла письмо маркиза и маленькую коробку конфет, которую Лидочка приняла с благодарностью. Я заметила, что Жозефина не ест сладкого. Женщины, зарабатывающие красотой, либо ничего не едят, либо едят только тогда, когда этого требует роль.

В письме маркиз приглашал нас на виллу в Ниццу. Он писал, что юг Франции в это время года особенно прекрасен, что море там имеет цвет старого серебра и что его дом достаточно велик, чтобы разместить нас всех без стеснения.

«Всех» — значило нас троих. Впрочем, слово «всех» в таких письмах никогда не бывает полным.

Жозефина говорила о маркизе нежно, но без иллюзий.

— Он приходит ко мне один или два раза в неделю. Иногда чаще, если ссорится с женой. Иногда реже, если его сын приезжает из Англии.

— Сын? — переспросила я.

— Каспар. Ему, кажется,   двадцать пять лет. Он красив, образован, ленив и убеждён, что его отец старомоден. Это делает его почти современным.

— Он знает о вас?

— Он знает, что у отца есть деньги. Этого достаточно, чтобы знать всё остальное.

Жозефина рассказала, что особняк на улице добрых детей купил для неё маркиз. Не подарил — именно купил. Она подчеркнула это различие.

— Подарок можно отнять, — сказала она. — Купленная вещь имеет документы.

Это была, вероятно, самая честная фраза за весь день.

Я спросила, любит ли она маркиза.

Она пожала плечами.

— Я люблю, когда он приходит. Это не одно и то же.

Я записываю эти слова. Они могут понадобиться мне в будущем.

Лидочка сидела у окна и смотрела на улицу. Жозефина заметила её настроение и подошла к ней.

— Вы должны поехать в Ниццу. Там вам будет хорошо.

— Почему?

— Потому что там солнце. Оно не лечит, но делает несчастье менее убедительным.

Я посмотрела на Жозефину и подумала: вот женщина, которую воспитывали для приличного общества, а оно научило её только одному — превращать унижение в мебель, платье, дом и красивую фразу.

Неужели я сама не делаю того же?

Моя мать продавала дочерям приличие. Я продаю мужчинам иллюзию, что они могут владеть мною. Жозефина продаёт покровителю благодарность. Лидочка, возможно, ещё способна отдаться бескорыстно — но это самый невыгодный способ существования.

23 ноября

Я начала думать о Каспаре.

Это произошло совершенно случайно. Жозефина сказала, что он красив. Красивые люди постоянно присутствуют в нашей жизни ещё до того, как мы их увидим: о них говорят, им завидуют, их хотят, их опасаются. Иногда красота мужчины — это уже половина его приданого.

Если Каспар действительно хорош собой, образован и не слишком глуп, почему бы не устроить его с Лидочкой? У неё нет теперь ни прежней невинности, ни прежнего доверия к миру, но зато есть деньги, молодость и сестра, способная придать любому браку убедительное начало.

Я могла бы представить Лидочку как жертву, которую спасло благородство молодого человека. Мужчины любят спасать женщин, особенно если за спасённой женщиной следует приличное состояние.

Каспар — сын маркиза. Брак с ним дал бы Лидочке имя, положение и защиту от бесконечного любопытства света. Если же он окажется посредственным, это не беда: посредственные мужья часто удобнее талантливых. Талантливый мужчина хочет поклонения, посредственный — только ужина и уверенности, что жена не смеётся над ним слишком громко.

Но потом я подумала: если Каспар действительно хорош собой, отчего бы и мне самой не познакомиться с ним ближе? Я не вижу никакой причины отказываться от телесного удовольствия только потому, что сначала рассматривала человека как кандидата в мужья для сестры. В семье всё должно распределяться справедливо: одной — жених, другой — приятное воспоминание.

Разумеется, я могла бы выйти за него сама. Богатый молодой человек, единственный сын маркиза, хорошая фамилия, вероятное наследство. Каспар, если он унаследовал от отца хотя бы манеры, способен оказаться полезнее многих великих страстей.

Лидочке можно было бы найти кого-нибудь другого. Например, человека спокойного, не слишком красивого и не слишком умного — мужа, который считал бы её идеалом.

Я подумала об этом и вдруг услышала в своих мыслях голос maman.

Тот же холодный расчёт. Та же способность говорить о человеке как о земельном участке. Та же уверенность, что всякая нежность должна быть поставлена на службу будущему.

Я становлюсь похожей на maman.

Сознание этого не огорчает меня так, как должно было бы. Вероятно, нравственность — тоже наследственное состояние, но я получила от матери только её долги.

25 ноября

Жозефина получила письмо от маркиза. Он приезжает завтра.

Она решила устроить небольшой приём. Не праздник, как она сказала, а «проверку атмосферы». Я спросила, что именно будет проверяться.

— Кто кому понравится, — ответила она.

В этом и состоит всякая атмосфера.

Она хочет, чтобы мы поехали в Ниццу в начале декабря. Говорит, что там будет тепло, что вилла стоит недалеко от моря, что у маркиза прекрасная библиотека и что Каспар, вероятно, тоже будет там.

Лидочка оживилась при этом имени. Я заметила и почувствовала укол раздражения. Мне не нравится, когда сестра желает того, кого я ещё не решила позволить ей желать.

Я сказала ей:

— Не следует заранее влюбляться в человека, которого ты ещё не видела.

— Я не влюбляюсь.

— Это хорошо. Влюблённость без знакомства — единственная форма любви, которую я ещё уважаю. В ней хотя бы нет обмана со стороны мужчины.

Лидочка ничего не ответила.

Вечером я достала из шкатулки оставшиеся драгоценности. Кулон, украденный фальшивым бароном, вспоминался мне настойчивее, чем сам барон. У человека есть странная способность оплакивать вещи, потому что вещи не требуют от нас прощения.

Я спросила себя, почему не рассказала маркизу всей правды о Лидочке. Ответ оказался прост: я не хотела, чтобы он увидел в ней женщину, которую можно пожалеть. Жалость — плохое начало для всякого союза, кроме брака; в браке она иногда служит цементом.

Я не знаю, что ждет нас на вилле в Ницце.

Возможно, Каспар окажется красивым, глупым и бесполезным. Возможно, умным, холодным и опасным. Возможно, Жозефина пригласила нас не из симпатии, а потому, что ей нужны новые лица в её маленькой игре с маркизом. Возможно, маркиз хочет испытать свою щедрость на двух русских женщинах, каждая из которых уже имеет сомнительное прошлое и потому дешевле женщины с безупречной репутацией.

Но разве не так начинается всякое путешествие? Мы садимся в поезд, думая, что едем к морю, а на самом деле едем к……………….

Я позволю Лидочке надеяться.

Надежда делает девушку послушной.

А если Каспар окажется достаточно хорош, я, пожалуй, оставлю себе право первой оценить его достоинства. Всё-таки я старшая сестра. В семье старшинство должно приносить хотя бы какие-нибудь преимущества.