Светкины приключения. История 29. Тематика: Порно истории Часть 1

Хроники одной королевы случайностей

В церкви. Часть 1. Дорога к церкви

---

У меня был секс в церкви. Но прежде чем это случилось, я проехала восемь километров на велосипеде, выпила крымского портвейна из пластикого стаканчика и блеснула эрудицией в разговоре о современном искусстве. Впрочем, обо всём по порядку.

Это был один из тех дней, когда лето наконец-то берёт себя в руки. Не жара с утра до ночи, не духота, от которой плавится асфальт, а то самое — золотое, звенящее, с ветром, который пахнет скошенной травой и рекой. Я снова приехала к Лерке на дачу — просто так, на выходные, потому что в городе было невыносимо. Пятница. Вечер. Лерка уже ждала меня у калитки — босая, загорелая, с бокалом холодного вина в руке.

— Светка! — заорала она так, что соседский дед, дремавший на лавочке, вздрогнул и уронил газету.

Наконец-то! Я думала, ты не доедешь!

— До чего? — усмехнулась я. — До электрички?

— До счастья! — она всучила мне бокал. — Пей. И признавайся: как дела?

Дела были нормально. Но говорить о них не хотелось. Хотелось сидеть на веранде, пить вино, есть черешню и слушать, как Лерка рассказывает про свои последние приключения. А их у неё всегда было полно — и все с мужчинами, и все дурацкие, и все смешные. Лерка — это такой генератор случайных романов. Ей даже стараться не надо: мужики сами липнут, как мухи на мёд. Ну, на очень яркий, фиолетовый мёд с зелёными прядями.

В субботу с утра Лерка затеяла баню.

— Светка, подъём! Мы будем париться! Я вчера веников навязала!

— С утра? — простонала я из-под одеяла.

— С утра! Потом обед, потом клубника, потом опять вино! Вставай, королева!

Пришлось вставать. Баня была жаркой, веники — колючими. Мы сидели на полке, распаренные, мокрые, полностью обнажённые — как в материнской утробе, если бы материнская утроба пахла берёзовым веником и дымом. Лерка подливала воду на камни, пар поднимался к потолку густыми клубами, и в этом пару наши тела казались зыбкими, как миражи.

Я разглядывала подругу. Загорелая, округлая. Лерка никогда не стеснялась своей наготы — она сидела, откинувшись на полке, раздвинув колени, и лениво обмахивалась веником, как веером.

— Смотрю, ты совсем расслабилась на даче , — сказала я, скользнув взглядом по её телу. — И даже пилотку не бреешь.

— Да, я на расслабоне, — Лерка хихикнула, ничуть не смутившись. — А что? Меня и так любят. Мужики на всё согласны, лишь бы глаза мои горели.

— Ну-ну, — я засмеялась.

— А ты, смотрю, выбрита, — Лерка прищурилась, разглядывая меня с тем бесцеремонным любопытством, которое было позволено только ей. — Всегда готова к бою?

— Я королева, — ответила я. — А королева должна быть готова ко всему. Даже к тому, что вечером с ней захотят познакомиться два охранника и один священник.

— Священник? — Лерка прыснула. — Ну, священнику-то ты зачем сдалась?

— Для отпущения грехов, — я развела руками. — После знакомства с охранниками из церкви.

Лерка закатилась смехом, да так, что едва не свалилась с полки. Баня наполнилась нашим хохотом — раскатистым, эхом отдающимся от деревянных стен. Мы обе были мокрые, хохочущие, счастливые. А церковь на холме всё так же стояла и смотрела на нас — молчаливо, как свидетель, который уже всё знает.

Мы сидели на траве, завернувшись в полотенца, пили квас и смотрели на небо. И тут я снова увидела её — ту самую церковь. Она стояла на холме, далеко, у самого горизонта. Старая, белёная, с облупившимся куполом. Я заметила её ещё в прошлый приезд, когда мы жгли костёр и Серёжа рассказывал про звёзды.

— Лер, — спросила я. — А что за церковь там, на холме?

— А, это? — Лерка махнула рукой. — Заброшенная. Раньше была действующая, а теперь её реставрируют. Уже лет пять, кажется. Там один художник работает. Игорёк зовут. Он из города, но летом живёт в нашей деревне. Чудак, конечно. Но безобидный.

— Чудак — это хорошо, — сказала я. — Чудаки — это всегда интересно.

— Светка, — Лерка посмотрела на меня с подозрением. — Ты что, опять?..

— Что опять?

— Ничего. Просто у тебя глаза загорелись. Как у кошки, которая увидела мышь.

— Лер, отстань. Я просто хочу покататься на велике.

— На велике? Куда?

— Туда. К церкви.

— Светка! — Лерка всплеснула руками. — Туда восемь километров по грунтовке! Потом подъём на холм! Ты с ума сошла?

— Я королева, — сказала я. — Мне можно.

Леркин велосипед был старым, но вполне рабочим. Синий «Аист», с переключателем скоростей и корзинкой на руле. Я надела сарафан, сандалии, взяла бутылку воды и покатила. Ветер ударил в лицо, и я почувствовала себя свободной. Дорога шла через поле — рожь, васильки, ромашки. Пахло нагретой землёй, мёдом и летом. Где-то далеко, над лесом, кружили птицы. Небо было огромным, голубым, без единого облака.

Это было то самое чувство — когда крутишь педали, и кажется, что можешь ехать вечно. Когда мир сужается до двух колёс и дороги. Когда нет ни вчера, ни завтра. Только сегодня. Только сейчас. Только ты, велик и восемь километров до старой церкви на холме.

Я доехала за сорок минут. Пот катился по спине, но я была счастлива. У подножия холма спрятала велосипед в кустах бузины и пошла пешком. Подъём был крутым, но красивым: с одной стороны — заросший яблоневый сад, с другой — обрыв, за которым открывалась долина. А впереди, на вершине — церковь. Старая, белёная, с покосившимся крестом на куполе. Вокруг — леса.

Дверь церкви была приоткрыта.

Я подошла, постучала — никто не ответил. Толкнула. Дверь скрипнула.

Внутри пахло краской, растворителем, старой штукатуркой и ещё чем-то — ладаном, что ли. Хотя каким ладаном в заброшенной церкви? Наверное, мне показалось. Или нет. Может быть, этот запах впитался в стены за сотни лет, и теперь, когда их расчищали, он выходил наружу, как дух из бутылки.

— Эй, — позвала я. — Есть кто живой?

— Здесь все живы, — раздалось откуда-то сверху. — И все — я.

Я подняла голову. На лесах, под самым куполом, стоял человек. Щуплый, высокий, в перепачканном краской комбинезоне. На голове — берет. Чёрный, классический, как у художников из фильмов. Нос — острый, востроносый, как ворон. Глаза — светлые, с прищуром. Он смотрел на меня сверху вниз и улыбался.

— Вы кто? — спросил он.

— Света, — ответила я. — Приехала посмотреть.

— На что?

— На церковь. И на художника.

Он засмеялся. Смех у него был лёгкий, почти детский.

— Ну, тогда поднимайтесь. Только аккуратно. Леса старые.

Я поднялась. Это было не очень удобно — сарафан, сандалии, пыльные ступеньки. Но я справилась. Наверху Игорёк — а это был именно он — протянул мне руку и помог забраться на площадку. Ладонь у него была сухой, тёплой, с мозолями от кистей.

— Ну, смотрите, — сказал он и обвёл рукой пространство. — Вот она. Пока ещё не красавица. Но будет.

Я посмотрела. Под куполом — лик святого. Полустёртый, с трещинами. Одна рука поднята в благословении. Или в предупреждении. Игорёк расчищал его слой за слоем.

— Красиво, — сказала я. — И страшно.

— Это и есть настоящее, — сказал он. — Красиво и страшно одновременно.

Мы спустились вниз. Игорёк провёл меня по церкви — показал фрески, колонны, стрельчатые окна, через которые лился цветной свет. Потом сказал:

— Устали? Есть хотите? У меня в подсобке кое-что есть.

Подсобка оказалась маленькой каморкой при входе. Там стояли ведро с кистями, банки с растворителем, раскладушка, стол. Игорёк порылся в рюкзаке и достал бутылку.

— Крымский портвейн, — объявил он. — Восемнадцать градусов. Почти что компот. И горький шоколад. Будете?

— Буду, — сказала я.

Мы сели на раскладушку. Портвейн был тёплым, сладким, с привкусом солнца. Шоколад — горьким, рассыпчатым. Мы чокнулись пластиковыми стаканчиками.

— За знакомство, — сказал Игорёк. — И за то, чтобы вы не пожалели, что поднялись на холм.

— За искусство, — сказала я.

Я сделала глоток и обвела взглядом церковные своды, которые едва угадывались в полумраке. Потом посмотрела на свой стаканчик с портвейном. И вдруг спросила:

— Игорёк, а не кощунство ли это — распивать вино в церкви?

Он отхлебнул, подержал вино во рту, проглотил. Задумался. Потом посмотрел на меня серьёзно, уже без всякой пьянцы:

— А ты знаешь, кто такой Христос по сути? Он воду превращал в вино. Первое чудо — на свадьбе в Кане Галилейской. И вино всегда было в христианской традиции. Кагор используется в причастии — как кровь Христова. Так что вино здесь не кощунство. Оно — часть ритуала. Часть памяти.

— Ну да, — я кивнула. — Но кагор в причастии и портвейн из пластикового стаканчика — это, согласись, немножко разные вещи.

Игорёк улыбнулся:

— Разные. Но суть одна. Вино — это символ. А символы не бывают высокими или низкими. Они просто есть. И они работают.

— А что ты скажешь про разврат в церкви? — спросила я, глядя ему прямо в глаза.

Он поперхнулся. Отставил стаканчик. Посмотрел на меня — то ли с укором, то ли с восхищением.

— Разврат в церкви — это уже борщ. — Он покачал головой. — Это уже совсем другой уровень греха. За это можно и по шапке получить от Всевышнего.

— А по-моему, — я пожала плечами, — если уж говорить честно, то вино, разврат... Всё это человеческое. А церковь — она для человека. Разве нет?

— Для человека, — повторил он задумчиво. — Для человека.

Он смотрел на меня, и я видела: его губы говорили «разврат в церкви — это борщ», а глаза говорили совсем другое. Они блестели. Они хотели. И этот контраст — между словами о грехе и взглядом, полным желания — заводил меня сильнее, чем любое признание.

---

Продолжение следует...

Полное собрание Светкиных приключений: