Такой женщине позволено всё aka В бане женщины

Мане также посещал салон его печально известной соседки, куртизанки и натурщицы Аполлонии Сабатье. В период с 1857 по 1862 год Сабатье была музой и любовницей близкого друга художника – Шарля Бодлера. Завсегдатаями ее салона были писатели Виктор Гюго, Гюстав Флобер и Эдмон де Гонкур (который прозвал ее Президентша (фр. La Pr; sidente), композитор Гектор Берлиоз, художник Жан Луи Эрнест Мейссонье и скульптор Огюст Клезингер (Клезинже). Сми Париж в руинах Любовь, война и рождение импрессионизма

Подобное я описывал, но уже применительно к России, в ёрнической сказочке о Золотом веке поэзии, правда, в отличие от Белль Франс, все наши талантливые ублюдки пушкины и вяземские ничего не породили, более того, они остались на нашем вечном безрыбье теми осетрами, которым именно безрыбье и позволяет до сей поры занимать некий слепленный из говна пьедестал, высокопарно именуясь вовсе не ремеслухой и кустарщиной, что справедливо, а великими, как и всё тута. А самым великим был сам Грибов.

- Помнится, - шепелявил великий, с пренебрежением принимая от отары поклонников, возглавлявшейся Витухновской, дары велии, подносимые с необходимыми ужимками и опасно ходя, - в сорок втором и под Бобруйском соорудили мы на скорую руку не банчок Пошкина, благоразумно запрещённый в нашем царстве рабочих и крестьян, но банкет. Теплоходом, - уточнил Грибов, заметив мелькнувшее в выпуклых семитских глазах Витухновской сомнение. - Ну, скажу я вам ...

- Да помолчи ты ! - в сердцах выкрикнула Витухновская, пугая великого, ведь именно с того самого сорок второго никто не смел ему противоречить и, тем более, прерывать. - За умного не сойдёшь все равно, но хотя бы коале не дашь повода поглумиться от всей его коальей души.

Грибов поёжился. Коала ! Он был немало наслышан от некоем странном мужчине, проживающем прямо посреди занесённой снегом России, не щадящим никого, смеющем опровергать и высмеивать любого, кого бездумные стада двуногих скотов ( слова самого коалы ) возвели на сооружённый глупостью и низкопоклонством из говна пьедестал. И поэтому замолчал, наступив, так сказать, на горло своей песне. Впрочем, окружавшие его шибко грамотные в плане культур - мультур люди и так хорошо знали, чуть ли не наизусть, все его повествования и речи, говоримые обязательно сытым голосом с небрежно упавшей на землю нижней губой, напоминающей Лещенко или банкира Костина.

- И чо тогда делать - то ? - шепнула на ухо Витухновской прущая на неё буром, как командировочный, действительно командированная бандеровским подпольем Киева чернявая девка с носом. Это была, разумеется, Готфрик, о чём мог догадаться любой неравнодушный, так как манерой хождения везде и всюду строго топлес обладала она одна, навеки влюбив в себя коалу, и пишущего очередную абсурдистскую сказочку прямо вот сейчас вот. - На х... я тогда этот самый Грибов ? Не пойти ли ему на хер ? Да всех вас вот ещё прихватить, сволочи руссиянские.

- Хохлы, по твоему, лучше ? - семантически задумалась вслух Витухновская, прямо на глазах Лизаветы бурно окукливаясь.

- Бабочки не получится, - раздавила куколку ногой отчаянная Готфрик. - Разве очередная жужелица выползет кошмарным жужелом.

- Нет такого слова ! - не стерпел молчания Грибов, вскакивая на ноги. - Блябуду нету !

- Зато манда есть, - отрезала Лизавета, обнажаясь ещё и снизу.

Увидевший великолепного бобра Грибов застонал и побелел, шатаясь. Впервые в своей неоправданно долгой жизни узрел он истинную ценность и красоту, тавтологически украшающую любую симпатичную женщину. А почему ? А я скажу. Потому эволюция по Дарвину.