Соседи. Тематика: Трахнул жену соседа

Стена у нас тонкая. Хрущёвка, что с ней взять.

Их зовут, кажется, Настя и Дима — так его окликали во дворе, когда он разгружал машину с коробками, переезжали года два назад. Ему лет тридцать, может чуть меньше, крепкий, с короткой стрижкой, работает то ли в логистике, то ли в такой же скучной сфере — по утрам уезжает рано, в одинаковой синей куртке, с термокружкой в руке. Она моложе на вид, тонкая, с длинными волосами, вечно в спортивном костюме, когда выносит мусор, — работает где-то посменно.

Детей у них нет, но, кажется, хотят. Один раз спускались одновременно по лестнице, и было слышно, как они спорят — вполголоса, но зло, из-за чего-то бытового, кажется, из-за денег на ремонт, кто сколько должен был отложить. Она бросила что-то резкое, он ответил ещё резче, потом оба замолчали, будто вспомнили, что не одни в подъезде. У них дома, судя по звукам через стену, вечно что-то не работает — то дрель, то передвигают мебель, то она зовёт его посмотреть, почему не открывается шкаф. Молодая семья, ещё играющая в свою квартиру, как в новую игрушку, и ещё не научившаяся до конца мириться после ссор.

В тот вечер за стеной сначала были голоса — обычный разговор, что-то про ремонт, про соседей сверху, которые заливают балкон. Потом она засмеялась, он сказал что-то тихое, и голоса стихли.

А дальше — только три звука. Глухие удары изголовья о стену, сначала редкие, потом чаще, ровнее, будто кровать придвинули вплотную и никто уже не думает её отодвинуть. Скрип пружин — то протяжный, то отрывистый, сплетающийся с ударами в один настойчивый ритм. И её голос — стоны, сквозь стену неразборчивые, то тише, то громче, будто она то сдерживается, то забывает об этом.

Больше ничего на самом деле не слышно — стена глушит остальное. Но я лежу на спине, смотрю в потолок, и из этих трёх звуков сама достраиваю всё, чего не слышу: как он, наверное, наклоняется к ней сзади, обхватив за бёдра, а она держится за спинку кровати. Как выглядит её лицо в момент, когда стон срывается особенно резко. Как он выглядит, когда молчит — а он молчит почти всё время, судя по звукам, — и я представляю это его молчание как сосредоточенность, а не безразличие.

Удары изголовья учащаются, скрип становится почти непрерывным, её стоны идут один за другим, ниже, протяжнее. А в какой-то момент сквозь этот ритм пробивается его голос — короткий, хриплый, почти вскрик, — и это единственное, что я слышу от него за весь вечер, и почему-то это трогает меня больше всего остального. Следом — её стон, оборванный, короткий, почти вскрик, и тишина.

Потом — приглушённый смех, её, и шёпот, который я не разбираю.

Я лежу и думаю: вот они, молодые, ещё немного наивные — с их спорами из-за денег на лестнице, с их вечно ломающимся шкафом, — а по ночам стена рассказывает совсем другое, хоть и скупо, всего в трёх звуках. Что после всякой ссоры у них, видно, находится что-то, что мирит быстрее любых слов.

Рядом поворачивается он, ещё не спит.

— Слышишь? — шепчу я.

Вместо ответа он притягивает меня к себе, рука скользит по бедру медленно, требовательно. Чужой стон за стеной ещё не стих в ушах, а тело уже отвечает само — тем же нетерпением, той же жадностью. Мы не говорим больше ничего. Стена бьёт по ту сторону в последний раз, глухо и часто, и мы, будто в ответ, начинаем свой собственный ритм — так же жадно, так же не заботясь о том, что нас, скорее всего, тоже слышно.