Солнечное. Пляж. Купальник. Грудь aka Отчим трогает грудь

Это было в Солнечном, под Питером. Мне было двадцать с чем-то, солнце стояло в зените, песок жёг ладони. Я лежала одна, в своём любимом белом купальнике, и минут десять просто смотрела по сторонам. Народу на пляже хватало, но каждый был занят своим — кто-то читал, кто-то спал, кто-то плескался у воды. Никому не было до меня дела. И в какой-то момент я подумала: а какая разница. Никто не запрещал — просто немногие решались. Я расстегнула верх одним движением, будто боялась передумать, и стянула его вниз.

Грудь открылась солнцу. Кожа там была светлее остального тела, непривычная, беззащитная. Соски поднялись почти сразу — тугие, потемневшие, будто солнце само их вылепило.

Я легла на спину, прикрыла глаза до узкой щели и сделала вид, что сплю. На самом деле видела всё. Сквозь ресницы — размытые фигуры мужчин, которые замедляли шаг, проходя мимо. Один остановился метрах в пяти, будто разглядывал воду, а сам смотрел на меня. Другой прошёл дважды, во второй раз медленнее.

Я лежала неподвижно, дышала ровно, как спящая. А внутри всё было наоборот. Каждый взгляд я чувствовала кожей — будто по груди проводили пальцем, не касаясь. Соски стояли, натянутые до боли, и я знала, что это видно каждому. От этого знания низ живота тянуло, между ног становилось влажно и горячо, отдельно от солнца, отдельно от песка.

Мне нравилось быть разглядываемой и оставаться недоступной. Играть в сон — значит ничего не обещать, но получать всё равно: чужое желание, направленное на меня, я впитывала кожей, как солнце. Один раз, когда шаги приблизились совсем, я вздохнула глубже, чем нужно было для сна, — грудь поднялась, соски качнулись, — и услышала, как мужчина сбился с шага.

Другой не сдержался. Прошёл совсем близко, обдав запахом пота и пива, и бросил вполголоса, не останавливаясь: «Во дает — сама просит». Голос был низкий, довольный собой. Я не открыла глаз, не пошевелилась, но что-то во мне сжалось — не от отвращения, а от того, что слово попало точно туда, где и так всё было натянуто. Стыд и возбуждение пришли одной волной, их было не разделить.

И тут же, вслед за стыдом, включилось привычное: я никого не трогаю. Я лежу на своём полотенце, с закрытыми глазами, и просто существую в собственном теле. Если кто-то не может пройти мимо голой груди без комментария — это его слабость, не моя вина. Я не звала, не смотрела в ответ, не давала повода — я просто была. Пляж для того и есть, чтобы быть телом на солнце, и если моё тело кого-то выбивает из колеи — пусть разбирается сам. А то, что происходило у меня внутри, было моим личным делом, недоступным никому из них, что бы они ни говорили себе, проходя мимо.

Тепло разливалось по животу, ниже, между бёдрами пульсировало в такт сердцу. Я не пошевелилась. Только сжала колени чуть плотнее, чтобы почувствовать это давление там, внутри, острее.

Тогда я поняла: тело может быть выставлено напоказ — и всё равно принадлежать только тебе. А чужое желание, если не разрешать его удовлетворить, оборачивается твоим собственным. Финский залив плескался в двух шагах, обычный день на обычном пляже — и внутри у меня при этом происходило что-то, о чём никто из проходивших мимо не догадывался.