Печалька и Герман 10

Над лесом висел тонкий месяц, где-то вдалеке лаяли собаки. Я возвращалась в дом моего отца, и от страха у меня замирало сердце. Я знала, что моя любовь с парубком из соседней деревни, Иваном, будет рано или поздно раскрыта, я знала, что наказания мне не избежать. И все равно я бегала на свидания с Ванечкой, я просто не могла устоять, хотя мне были прекрасно известно, что отец уже пообещал меня зажиточному пожилому вдовцу с тремя детьми, мал-мала-меньше…

Калитка скрипнула мне вслед и захлопнулась, и я тут же увидела моего отца. Он стоял у стены дома, сложив руки на груди. Он ждал меня, по всей очевидности. У меня сердце ушло в пятки, но тем не менее, я заставила себя подойти к отцу.

-Где гуляла, Сонька? - спросил отец, и по его тону я поняла, что розог мне не избежать.

-Я за околицу бегала, с девчатами в поле гуляли, цветы рвали… - дрожащим голосом объяснила я отцу.

-А если цветы рвали, то где же они? - скорбным голосом спросил отец, взял меня за волосы, повел в хату.

Семья наша ужинала, все собрались вокруг стола. Я с печалью посмотрела на большой котел дымящейся картошки, поняла, что меня этим вечером картошка не ждет, меня ждут березовые прутья. И точно.

-Мать, принеси-ка мне прутьев! - басом сказал отец и подвел меня к длинной лавке, что стояла у окна.

-Вот, боудница наша домой заявилась, опять с парнями гуляла дотемна! - объяснил отец матушке, и та только охнула, пошла в сени, где хранились березовые прутья, которыми отец частенько нас всех наказывал…

-Задирай свой сарафан, Сонька! Задницу свою подставляй!   - сказал мне отец, когда матушка принесла ему березовый прутьев.

-Батюшка, ну не надо меня сечь по всех… - умоляла я отца, но он был непреклонен. Матушка задрала мой сарафан до самых подмышек, оголила мне зад, уложила меня на лавку. Потом она схватила своими шершавыми натруженными ладонями мои лодыжки. Отец выбрал один прут из связки, хлестнул им по воздуху так, что прут свистнул, и потом подошел ко мне. Я уже лежала на лавке, с оголенной задницей, собиралась реветь по случаю наказания прутом. Отец подошел к лавке, на которой я лежала, поднял надо мной березовый прут, хлестнул меня по голой заднице, спросил:

-С кем гуляла сегодня, Сонька? Небось на господский двор бегала, с сыном управляющего любилась?

Прут упал на мою оголенную попку, я вздрогнула и закричала:

-Ай, батюшка! Не секите так больно!

Но отец не помиловал меня, он снова поднял прут над моим голым задом и хлестнул меня опять.

-С кем гуляла, отвечай! - еще раз повторил отец.

-С девками на пруд купаться ходили… - соврала я, хотя понимала уже, что батюшка не поверит мне на слово.

-Ах ты, врунья! Ах ты, мерзавка! - говорил мне отец, и снова поднимал над моим задом розгу. Прут обжигал мой обнаженный зад снова и снова, я вздрагивала и плакала, а отец тем временем говорил мне:

-Завтра же пойдешь к своему жениху, Федору Никанорычу, и пусть он сам за тобой приглядывает! У тебя свадьба в воскресенье, а ты блудишь непонятно где, неизвестно, с кем!

Моя голая задница так и горела после применения прутьев. Отхлестав мою попу, отец подставил меня на колени, и я стояла в углу весь вечер, а мои младшие сестры поглядывали на меня с опаской, боялись даже заговорить со мной, как если бы отцовский гнев был заразной болезнью и их тоже могла бы постичь та печальная участь, что постигла меня в этот вечер. (Окончание следует…)