Пикник

Мы тогда учились в Герценовском, на втором курсе. Кто-то предложил поехать на залив — компанией, с палатками, до Солнечного было недалеко, полчаса на электричке и потом пешком через сосны к воде. Начало сентября, ещё держалось лето.

Напились быстро. Так всегда бывает, когда двадцать человек привозят с собой три сумки бутылок и никто не следит за временем. К вечеру уже никто не помнил, кто с кем пришёл. Пары складывались и распадались прямо на песке — кто-то ушёл в дюны, кто-то остался у костра, кто-то не вернулся в свою палатку вовсе. Утром половина группы не смотрела друг другу в глаза, а вторая половина делала вид, что ничего не было. Обычное студенческое дело, я потом слышала похожие истории про каждый курс, каждый год.

Но я запомнила это не потому что все перепутались. Я запомнила, потому что у меня был он.

Он был лучшим на курсе — не в смысле оценок, хотя и с оценками у него было в порядке, а в том смысле, в каком это понимают девятнадцатилетние девочки: на него смотрели, о нём говорили, к нему тянулись, и он это знал, но не пользовался этим специально, что делало его ещё привлекательнее.

Мы отошли от костра под предлогом — кажется, я сказала, что хочу посмотреть на воду, а он просто пошёл рядом, как будто это было само собой разумеющимся. Никто из компании даже не обернулся, все были заняты своим.

За дюной начинались кусты — низкий, густой ивняк, который рос вдоль берега сплошной стеной. Мы прошли туда, где музыка с костра превратилась в неразборчивый гул, а голоса совсем растворились. Он остановился первым, обернулся ко мне — и я помню, что в тот момент ещё можно было превратить всё в шутку, отшутиться, повернуть назад. Я не повернула.

Он потянул за край блузки — не рванул, а именно потянул, аккуратно вытаскивая её из-под резинки джинсов, и я почувствовала, как воздух с залива тронул кожу на животе. Расстегнул пуговицы одну за другой, не торопясь, будто у нас была вся ночь, хотя компания была в двух минутах ходьбы.

Лифчик он снял сам, не спрашивая, и накрыл грудь ладонями — не грубо, но крепко, с той жадностью, которая появляется, когда долго хотел и наконец получил разрешение. Наклонился, взял сосок губами, потом языком, и я вцепилась пальцами ему в волосы, чтобы не упасть — под ногами был песок вперемешку с корнями, стоять ровно было почти невозможно.

Потом его рука пошла вниз — через живот, под резинку моих джинсов, между ног. Он двигался пальцами медленно сначала, нащупывая, где мне отзывается сильнее, и я задышала часто, прижимаясь спиной к ближайшему стволу — вокруг были только кусты и темнота, и это ощущение, что нас могут услышать, но не видят, заводило ещё сильнее.

Джинсы он стянул с меня наполовину, ровно настолько, чтобы войти. Вошёл сразу глубоко, я охнула — то ли от неожиданности, то ли от того, что ждала этого весь вечер, ещё с костра. Он двигался резко, прижимая меня спиной к дереву, одной рукой держа за бедро, другой зажимая мне рот — не грубо, а как будто оберегая нас обоих от того, чтобы нас услышали.

Кончил он быстро, внутри, вздрогнув всем телом и уткнувшись лбом мне в плечо. Мы постояли так ещё немного, приходя в себя, слушая, как далеко за кустами кто-то смеётся у костра, ничего не подозревая.

Мы вернулись к костру порознь, с разницей в несколько минут — сначала он, потом я, будто случайно оказалась там же. Никто ничего не заметил, а если и заметил, то не подал вида: в ту ночь на пляже слишком многие занимались тем же самым, чтобы обращать внимание на ещё одну пару, вышедшую из темноты.

Утром мы собирали палатки молча, не глядя друг на друга — но не потому, что стыдились, а потому что оба понимали: это была одна ночь, и она такой и останется. Он больше никогда не заговорил об этом, я тоже. Мы доучились вместе ещё два года, здоровались в коридорах, иногда пересекались на парах, и ни разу — ни словом, ни взглядом — не вспомнили Солнечное.

Для остальных та ночь была просто одной из многих студенческих попоек, которая быстро стёрлась в памяти вместе с именами и лицами случайных партнёров. А для меня — нет. Из всего курса, из всех, с кем я тогда пила, смеялась, сидела у костра, я запомнила только его. Не потому что это была любовь — влюблённости не было ни до, ни после. А потому что это было настоящее желание, моё собственное, без оглядки на то, что подумают, — и я его не испугалась.

Мне тридцать восемь, я давно не та девочка на пляже в Солнечном, но эту ночь я не забыла. Наверное, потому что именно тогда я в первый раз поняла: тело умеет хотеть само по себе, отдельно от чувств, и в этом нет ничего постыдного.