Светкины приключения. История 13. Серия: Пошлые истории Часть 1

Хроники одной королевы случайностей

В студии звукозаписи

---

У меня был секс в студии звукозаписи.

Вернее, не совсем секс. Секс — это когда двое. А здесь была я. И его член. И микрофон, который всё слышал.

Я копила на эту запись полгода. Откладывала с каждой зарплаты — по тысяче, по две, по пятьсот, когда было совсем туго. Работала официанткой в забегаловке, где посетители оставляли на чай мелочь и оскорбления. Жила в комнате в коммуналке, где соседи слушали шансон и ссорились по ночам. Но я знала: я напишу песню. Я её запишу. Я её спою. Настоящую. Свою.

И вот этот день настал.

Я готовилась к нему как к концерту. Встала за три часа до выхода. Душ, скраб, маска для волос. Наносила макияж тщательно, как художник — слоями, с любовью, с полчаса только глаза: стрелки, тени, тушь в три слоя, чтобы ресницы были как крылья. Губы — ярко-алые, матовые, чтобы не размазывались. Надела платье — чёрное, короткое, с блёстками, которые переливались при каждом движении. Оно было слишком нарядным для студии. Слишком концертным. Слишком. Но я хотела выглядеть так, будто я уже там. На сцене. Перед тысячами. Пусть пока только в подвале, но я должна была чувствовать себя звездой.

Огромные серьги-кольца, браслеты на запястье, туфли на каблуках — хотя знала, что в студии, наверное, надо будет стоять у микрофона босиком или в тапках. Но я хотела. Я хотела быть красивой. Для себя. Для песни. Для этого дня, который я ждала полгода.

Знакомый музыкант, с которым мы пересекались пару раз на квартирниках, посоветовал Венечку.

— Классный звукарь, — сказал он. — Работает в подвале, берёт недорого, но делает круто. Правда, неофициально. Без чека. За наличку. И характер у него — ещё тот. Но если ты ему понравишься — сделает хорошо.

Я не знала, что значит «характер у него — ещё тот». Но я кивнула. У меня не было выбора. В нормальные студии с нормальными ценами я не влезала.

И вот я здесь.

Студия находилась в подвале старого дома на окраине. Воняло сыростью и старым ковролином. Стены были обшиты поролоном — серым, в пятнах, как будто его никто не мыл со времен Перестройки. В углу стоял микрофон — видавший виды, с треснутой сеткой, и пульт — огромный, с сотнями кнопок, половина из которых, кажется, не работала. На стене висела фотография кого-то из девяностых — лысый мужчина в кожаной куртке с гитарой. Я не знала, кто это. Но он смотрел на меня с укоризной, как будто говорил: «Ты сюда не вписалась, девочка».

Я стояла посреди этого запустения в своём чёрном платье с блёстками, в туфлях на каблуках, с идеальными стрелками и алыми губами. И чувствовала себя нелепо. Как будто пришла на бал в подвал. Как будто надела корону, чтобы идти в хлев. Мои серьги-кольца поблёскивали в тусклом свете ламп, и это выглядело почти издевательски — так ярко, так празднично среди этой серости, плесени и старой пыли.

За пультом сидел Венечка.

Ему было лет сорок пять, а может, пятьдесят — с этими темными кругами под глазами и вечным запахом табака не поймешь. Нос картошкой, лысина, которую он маскировал длинными прядями, зачесанными набок. Старый свитер с катышками, джинсы с дыркой на колене, и тапки — да, он сидел в тапках, вьетнамках, с потрескавшейся подошвой. Он был похож на человека, который видел всё. Которому уже ничего не интересно. Который давно перестал удивляться жизни.

Он поднял на меня глаза, и я увидела, как его взгляд скользнул по моему платью — короткому, блестящему, слишком нарядному. По моим туфлям на каблуках. По серьгам-кольцам, которые качались при каждом движении. По ярко-алым губам. Он не сказал ничего. Но я увидела в его глазах лёгкую усмешку. Не злую. Скорее — удивлённую. Как будто он увидел павлина в курятнике.

— Значит, Света, — сказал он, листая мой блокнот с текстом. — Песня называется «Птица». Серьезно?

— А что? — спросила я. — Плохое название?

— Нет, — он пожал плечами. — Просто все девушки пишут про птиц. Или про дождь. Или про ветер. Я уже сто лет работаю, Света. Я слышал десять тысяч песен про птиц. Ты уверена, что хочешь быть десять тысяч первой?

— Я уверена, что хочу её спеть.

Он посмотрел на меня поверх очков — таких старческих, в металлической оправе, с толстыми линзами, которые увеличивали его глаза. В них было что-то… я не знаю. Скептицизм пополам с любопытством. Его взгляд снова скользнул по моему платью, по блёсткам, по серьгам. Он хмыкнул, но ничего не сказал.

— Ладно, — он откинулся на спинку кресла. — Давай послушаем. Пой без аккомпанемента. Я хочу услышать голос.

Я встала перед микрофоном. Надела наушники — они пахли чужой кожей и потом. Сделала глубокий вдох и запела.

Я пела о том, как хотела улететь. О том, как боялась высоты. О том, как однажды ночью вышла на крышу и поняла, что страх — это просто воздух. Что его можно вдохнуть и выдохнуть. Что свобода — это не когда ты не боишься. А когда ты боишься, но всё равно делаешь.

Закончила. Тишина. Венечка снял наушники и долго молчал. Я стояла и ждала. Сердце колотилось где-то в горле. Мои серьги-кольца слегка позвякивали, когда я дрожала от волнения.

— Света, — сказал он наконец. — У тебя есть голос. Но твоя техника — никакая. Ты поёшь носом. Ты не дышишь. Ты сжимаешь горло. Ты звучишь так, будто боишься, что тебя услышат. А ты же певица, Света. Ты должна петь так, чтобы тебя слышали.

— Я стараюсь, — сказала я.

— Стараться не надо, — он встал, подошёл ко мне, положил руку на плечо. — Надо просто делать. Слышишь? Вот ты стоишь у микрофона. Ты боишься. Но ты здесь. Ты уже сделала самый большой шаг. Ты пришла. Остальное — дело техники. Я тебя научу.

— Прямо в этом? — спросила я, показывая на платье.

Он усмехнулся — впервые за весь вечер.

— Прямо в этом. Ты всё равно выглядишь так, будто уже на сцене. Так и пой. Как на сцене. Только… может, серьги снимешь? Они звенят, когда ты двигаешься. На записи будет слышно.

Мне стало стыдно. Я сняла серьги, положила их на пульт — яркие, блестящие, такие неуместные в этом подвале. Он посмотрел на них, потом на меня.

— Красивые, — сказал он. — Настоящие?

— Нет, — сказала я. — Бижутерия. Зато красивые.

— Ты тоже красивая, — сказал он. И в его голосе не было флирта. Только констатация факта. — Очень. Только это не концерт, Света. Это работа. И если ты хочешь, чтобы песня звучала — тебе придётся забыть про красоту. Хотя бы на время.

Я кивнула. Он встал за моей спиной, положил ладони мне на талию — чуть выше пупка — и сказал: «Дыши сюда. Не в грудь. Сюда». Я чувствовала его руки — тёплые, чуть шершавые, с мозолями на пальцах. Его пальцы давили мягко, направляя, задавая ритм. Я чувствовала, как его дыхание касается моей шеи.

— Вдох, — сказал он. — Теперь выдох. Ещё. Вдох. Выдох. Чувствуешь, как расширяется диафрагма? Это твой двигатель. Не голосовые связки. Не горло. Диафрагма. Запомни это.

Я запомнила.

Мы репетировали три часа. Я пела одно и то же — «Птицу». Снова. И снова. И снова. Он слушал, качал головой, поправлял: «Тише», «Громче», «Не тяни», «Здесь нужна пауза», «Здесь — дыхание». К концу третьего часа я охрипла. Голос садился, я пила воду, а он смотрел на меня с чем-то, что я не могла понять.

Моё платье с блёстками уже не казалось таким нарядным. Оно промокло от пота, прилипало к телу. Причёска растрепалась. Алые губы стёрлись до половины. Но я продолжала петь. И он продолжал слушать.

— Ты упрямая, Света, — сказал он. — Это хорошо. Это значит, ты не сдашься. Но надо отдыхать. Перерыв пятнадцать минут.

Я вышла в коридор, попила воды из кулера, посмотрела на облупленные стены. Я посчитала в уме. Час записи — 1500. Час сведения — 2000. У меня было десять тысяч. Хватало на запись и пару часов сведения. Но чтобы сделать нормальный микс, нужно минимум пять часов. А мастеринг — вообще отдельная песня.

Вернулась в студию. Венечка стоял спиной ко мне, возился с проводами у пульта. Его свитер задрался, и я увидела полоску голой спины — бледной, с позвонками, выступающими, как у подростка. Не знаю, зачем я это заметила. Просто заметила.

— Света, — сказал он, не оборачиваясь. — Подойди.

Я подошла. Он обернулся, и я увидела его лицо — уставшее, но какое-то… другое. Не знаю, как объяснить. Мягче, что ли.

— Ты — талантливая, — сказал он. — Я редко такое говорю. У меня было много клиентов — они пели про любовь, про смерть, про то, как их бросили, про то, как они переживают. Но у тебя — другое. У тебя есть этот… твой нерв. Я не знаю, как это называется, но он есть. И он работает. Знаешь, какой на записи он самый важный?

— Какой?

— Вдох. Твой вдох перед первой нотой. Он слышен на записи, даже если ты его не замечаешь. Он — самый честный звук в этой песне. Потому что ты не боишься, что его услышат. Ты просто дышишь. И это — лучшее, что ты можешь сделать.

Он говорил и смотрел на меня. Прямо. Так, что мне стало неловко. Я отвела глаза, но он взял меня за подбородок — легко, почти невесомо — и повернул обратно. Его пальцы пахли табаком и ацетоном.

— Света, — сказал он. — Ты уверена, что хочешь записать эту песню?

— Да, — сказала я. — Я полгода копила.

— Денег?

— Да. У меня есть десять тысяч. Скидку ты мне сделаешь? Твой друг сказал, что можно договориться.

Он усмехнулся.

— Друг сказал? Ну, друг — дурак. Скидку я делаю только тем, кто мне нравится. А ты мне пока не нравишься. Ты мне интересна. Это разные вещи.

— А в чём разница? — спросила я.

— Когда ты мне нравишься — я делаю скидку просто так. Когда ты мне интересна — я хочу понять, что ты за человек. Готова ли ты рискнуть. Готова ли ты заплатить не деньгами.

Я не поняла сначала. А потом поняла. По его глазам. По тому, как его пальцы всё ещё касались моего подбородка. По тому, как он стоял слишком близко. Я смотрела на него — на его уставшие глаза, на его лысину, на его старый свитер. И думала о том, как нелепо я выгляжу в этом подвале — в своём чёрном платье с блёстками, с размазанными алыми губами, с растрёпанными волосами. Я выглядела как птица, которая залетела в клетку.

— Венечка… — начала я.

— Не надо, — перебил он. — Я не требую. Я предлагаю. Ты — красивая, Света. Очень. Я старый дурак. Я не прошу тебя любить меня. Просто… я хочу почувствовать. Хотя бы раз. За эту неделю. Хотя бы на минуту.

Я могла отстраниться. Могла уйти. Могла сказать «нет» и заплатить — те самые десять тысяч, которые я копила полгода. Но я посмотрела на него ещё раз. И поняла: он не плохой человек. Он просто одинокий. И я — одинокая. И мы оба здесь. В этой студии. В этом подвале. Он — в своих тапках. Я — в своём дурацком платье с блёстками. Два павлина в одном курятнике.

Я опустилась на колени.

Моё чёрное платье с блёстками распахнулось на коленях. Я была на коленях в пыли, в этом подвале, перед старым мужчиной в тапках, и мои идеальные стрелки уже поплыли от пота, а на губах почти не осталось алой помады. Но в этот момент это было не важно.

Я сама расстегнула его джинсы — они были старыми, потёртыми, с вытянутой молнией. Он стоял и смотрел на меня сверху, и в его взгляде было что-то, что я не могла прочитать. Может, изумление. Может, благодарность. Может, стыд.

Я взяла его член в рот.

Он был не очень большим — просто средний, даже чуть меньше. Но он был живым. Тёплым. Он пульсировал у меня на языке. Кожа была гладкой, чуть солёной, с запахом мыла и ещё чего-то — мужского, настоящего. Я закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Как он учил. Дыши сюда. Не в грудь. Сюда.

И начала двигаться.