Когда виноград вспоминает солнце. Тематика: Когда был первый секс

В тот год виноград созрел раньше срока.

Ещё не выгорели от зноя склоны, ещё цикады не начали своей последней, исступлённой песни, а тяжёлые гроздья уже налились тёмным соком. Они висели под листьями, похожие на маленькие сердца, и казалось, что в каждой ягоде заключена капля заката.

Старики говорили: это знак.

Молодые смеялись и готовили факелы.

А Коринна, хозяйка самого старого виноградника в долине, ничего не говорила. Семь лет она встречала осень одна и семь лет не участвовала в празднике Диониса.

Когда-то она смеялась громче всех девушек. Её волосы пахли мёдом и дымом, а тонкие запястья были обвиты браслетами из красной меди. Но море отняло у неё мужа, Меланта, и с тех пор Коринна носила только белое. Не белизну невесты, а бесцветность пепла.

Тело её оставалось молодым, но душа будто состарилась раньше времени.

Вечером, когда над городом зажгли первые огни, к воротам её дома пришёл незнакомец.

Он был высок, широкоплеч и закутан в козлиную шкуру. Кудри падали ему на глаза, а над висками едва заметно выступали два тёмных рога. Лицо его нельзя было назвать красивым: переносицу пересекал старый шрам, рот был слишком чувственным, а взгляд — слишком прямым для человека.

Он держал в руках венок из виноградных листьев.

— Тебя зовут, Коринна.

— Кто?

— Тот, чьё имя этой ночью произносят даже камни.

Она хотела закрыть дверь, но незнакомец положил ладонь на косяк.

Пальцы его были горячими.

— Я не хожу на праздники.

— Ты не ходишь к живым, — ответил он. — Это не одно и то же.

Коринна подняла глаза.

— Ты сатир?

— Меня зовут Агрий.

— Это не ответ.

— Иногда имя правдивее, чем порода.

За его спиной из долины доносились флейты. Их звуки то смеялись, то плакали, словно музыкант пытался рассказать о любви, не зная, чем она закончится.

— Зачем я понадобилась вашему богу?

— Потому что в твоём винограде поселилась скорбь. А из скорби получается самое крепкое вино.

Коринна хотела рассердиться, но не смогла. Она устала даже от гнева.

И тогда впервые за семь лет покинула дом после захода солнца.

*

Праздник устроили в роще у подножия горы.

На ветвях висели бронзовые светильники. Между стволами мелькали обнажённые плечи менад, зелёные волосы речных нимф и золотые маски чужеземцев. Старый Силен возлежал у огромного кратера, споря с кентавром о том, может ли мудрость существовать без печали. Юноши играли на флейтах, женщины били в тимпаны, а босые сатиры носились по траве, увлекая гостей в стремительный хоровод.

Но всё стихло, когда из темноты вышел Дионис.

На вид он казался юношей, однако в его глазах жила древность корней, пробивающих камень. На голове его не было короны. Только плющ, пыль и несколько капель вина на губах.

Перед ним стояли три серебряные чаши.

— Сегодня каждый сможет вернуть себе то, что потерял, — сказал бог. — Но помните: ничто не возвращается прежним.

Он коснулся первой чаши.

— Эта освободит вас от стыда.

Коснулся второй.

— Эта разбудит то, что вы похоронили в сердце.

Наконец его пальцы легли на третью.

— А эта покажет, способны ли вы отпустить любимое, не переставая любить.

Гости ответили радостным криком.

Коринна отступила, но Агрий оказался рядом.

— Боишься вина? — спросил он.

— Я боюсь того, что оно может во мне оживить.

— Мёртвое не оживает. Оживает только то, что притворялось мёртвым.

Ей снова захотелось ударить его за эти слова.

Вместо этого она взяла первую чашу.

Вино оказалось тёплым, будто весь день простояло под солнцем. Оно пахло травами, дымом и перезрелым виноградом.

После первого глотка мир изменился.

Нет, роща осталась прежней. Но Коринна вдруг почувствовала собственное тело — не как тяжёлую оболочку, которую надо каждое ут

ро поднимать с постели, а как живое чудо. Она ощутила, как ветер проходит сквозь её волосы, как земля холодит ступни, как сердце ударяется о рёбра.

Музыка стала громче.

Меняды увлекли Коринну в танец. Кто-то сорвал с неё белое покрывало, и оно упало на траву. Медные браслеты зазвенели на её руках — она не помнила, кто успел их надеть.

Напротив танцевал Агрий.

Он двигался не по-человечески: резко, хищно, словно пламя, которому дали плоть. Но в его движениях не было насмешки. Он не сводил с Коринны глаз, и от этого взгляда кровь разгоралась в ней сильнее вина.

Она приблизилась к нему.

Коснулась шрама на его лице.

Потом — тёмного рога над виском.

Агрий вздрогнул.

— Неужели сатиры умеют смущаться? — спросила она.

— Только рядом с теми, кого не хотят обидеть.

— А обычно вы боитесь лишь отказа?

— Обычно мы боимся только рассвета.

Он обнял её за талию. Между ними не осталось пространства, но ещё оставалась тайна. Коринна чувствовала жар его груди, слышала прерывистое дыхание и понимала, как давно никто не смотрел на неё как на женщину.

Не на вдову.

Не на хозяйку виноградника.

Не на верную хранительницу чужой памяти.

Просто на женщину, в которой ещё течёт кровь.

Агрий наклонился к её губам, но она отвернулась.

— Не сейчас.

Он сразу отпустил её.

И это неожиданное послушание взволновало сильнее, чем самая дерзкая настойчивость.

*

Когда поднесли вторую чашу, праздник стал тише.

Одни гости смеялись, другие плакали. Нимфа обнимала засохшее дерево и называла его человеческим именем. Старый воин разговаривал с тенью давно погибшего сына. Даже Силен перестал шутить.

Коринна взяла чашу обеими руками.

— Не пей, — сказал Агрий.

— Почему?

Он смотрел не на неё, а на вино.

— Потому что после неё ты возненавидишь меня.

Она выпила.

Сначала ничего не произошло.

Затем послышался шум моря.

Он был невозможен здесь, среди гор, но становился всё громче. Коринна увидела чёрную воду, разбитую мачту и человеческую руку, исчезающую между волнами.

На траве перед ней лежало кольцо.

Простое медное кольцо, которое она сама надела на палец Меланта в день их свадьбы.

Агрий стоял на коленях.

— Откуда оно у тебя?

Сатир молчал.

— Откуда?

— Я был на острове после бури, — наконец произнёс он. — Волны вынесли его на берег ещё живым.

Коринна не закричала. Только лицо её стало таким белым, что Агрию показалось: перед ним уже не женщина, а статуя, созданная из соли.

— Ты видел Меланта?

— Да.

— Говорил с ним?

— До заката.

— И семь лет молчал?

— Я пришёл к твоему дому той же осенью. Увидел тебя возле ворот и не смог войти.

— Почему?

Агрий опустил голову.

— Потому что он просил сказать: ты должна жить. А ты выглядела так, словно эти слова убьют тебя вернее горя.

— Ты не имел права решать!

Она ударила его по лицу.

Сатир не отшатнулся.

— Не имел.

— Что он сказал ещё?

Агрий сжал кольцо в ладони.

— Что море отняло у него будущее, но не должно отнять и твоё. Что он любил тебя не для того, чтобы после его смерти ты стала могилой.

Коринна ударила его снова, но на этот раз в ударе уже не было силы.

— Почему ты пришёл теперь?

— Потому что больше не мог смотреть, как ты исчезаешь.

— Ты наблюдал за мной?

— Иногда.

— Из жалости?

Он поднял на неё глаза.

В них не было веселья, обычно присущего его племени. Только беззащитная, почти человеческая боль.

— Сначала из жалости. Потом — потому что ждал каждого твоего появления. Ты выходила к лозам ранним утром, когда роса ещё лежала на листьях. Разговаривала с растениями, думая, что никто не слышит. Иногда улыбалась — на одно мгновение. Ради этого мгновения я возвращался.

— И что же потом?

— Потом я понял, что люблю тебя. И возненавидел себя за это.

Коринна закрыла лицо руками.

Семь лет она ждала хотя бы одного слова о последних часах Меланта. Теперь слова были сказаны, но облегчения не пришло. Внутри неё словно открылась дверь, за которой всё это время стояла боль.

И всё же вместе с болью туда вошло что-то ещё.

Воздух.

Она зап

лакала.

Не безмолвно, как плакала ночами, а громко, некрасиво, захлёбываясь. Агрий сидел рядом, не касаясь её, пока она сама не уткнулась лбом ему в плечо.

Только тогда он обнял её.

*

Третью чашу вынесли перед рассветом.

Многие гости отказались от неё. Кто-то боялся увидеть правду, кто-то слишком дорожил своими цепями, называя их верностью.

Дионис сам подошёл к Коринне.

— Ты можешь выпить до дна, — сказал он. — Тогда забудешь прежнюю любовь. Станешь свободной от памяти и сможешь отдать сердце другому.

— А если не выпью?

— Память останется с тобой. Вместе с болью.

— Значит, выбора нет.

Бог улыбнулся.

— Люди всегда так говорят, когда выбор слишком велик.

Коринна посмотрела на Аг­рия. На его щеке темнел след от её ладони.

Она поднесла чашу ко рту, но сделала лишь один глоток.

— Я не хочу забывать.

— Тогда ты не сможешь принадлежать новому чувству без остатка, — предупредил Дионис.

— Человек и не должен принадлежать кому-то без остатка. Иначе от него самого ничего не останется.

В глазах бога мелькнуло одобрение.

Коринна подошла к Агрию.

— Я любила Меланта, — сказала она. — И буду любить.

— Знаю.

— Ты не займёшь его место.

— Я не хочу жить на месте мёртвого.

— А чего ты хочешь?

Агрий ответил не сразу:

— Места рядом с живой.

Тогда Коринна поцеловала его.

В этом поцелуе не было забвения. Напротив, она помнила всё: руки Меланта, запах моря, семь лет одиночества, ложь Агрия и его долгое ожидание у виноградника. Но впервые память не мешала ей чувствовать настоящее.

Она целовала не вместо прежней любви.

Она целовала потому, что сердце оказалось больше одной любви.

Музыканты снова заиграли, но теперь мелодия была медленной. Агрий повёл Коринну к дальней части рощи, где ветви смыкались над землёй, скрывая их от любопытных глаз.

Там он остановился.

— Ты уверена?

Она коснулась его лица.

— Нет. Но разве страсть нуждается в уверенности?

Они легли в траву под виноградными листьями. Ночь укрыла их, как укрывает семя земля: не для смерти, а для тайного прорастания.

Коринна слышала сердце Агрия. Оно билось быстро и испуганно.

— Ты всё ещё боишься рассвета? — прошептала она.

— Теперь больше, чем прежде.

— Почему?

— Ночью даже сатир может показаться достойным любви.

Коринна приподнялась и посмотрела ему в глаза.

— Дождись утра. Я скажу тебе, кем ты кажешься при свете.

*

Перед самым рассветом их сморил сон.

Коринне приснилось море. На берегу стоял Мелант — молодой, смеющийся, такой, каким она запомнила его в день свадьбы.

Она бросилась к нему, но между ними легла полоса воды.

— Прости меня, — сказала Коринна.

— За что?

— За то, что я снова захотела жить.

Мелант покачал головой.

— Разве весна просит прощения у прошлогодних листьев?

— Но если я полюблю другого, что останется от нас?

— То, что было правдой, не исчезает оттого, что после него случилась другая правда.

Она протянула к нему руки.

— Я не хочу терять тебя снова.

— Тогда не держи меня там, где я не могу дышать.

Море поднялось, скрывая его ноги, грудь, лицо.

В последний миг он улыбнулся.

И Коринна проснулась без слёз.

*

Солнце застало их рядом.

Агрий уже не казался сказочным созданием. При дневном свете были заметны морщины у его глаз, спутанная шерсть на ногах и старые шрамы. Он выглядел не прекрасным и не страшным — настоящим.

— Ну? — спросил он, стараясь улыбнуться. — Кем я кажусь теперь?

Коринна долго смотрела на него.

— Тем, кто солгал мне из страха и пришёл из любви.

— Это не слишком лестно.

— Зато честно.

Она поднялась и протянула ему руку.

— Пойдём.

— Куда?

— В мой виноградник. Работы там хватит до зимы.

— Сатиры не созданы для работы.

— Тогда будешь учиться.

— А зимой?

— Если останешься, узнаешь.

Агрий посмотрел на горы, где угасали последние огни праздника. Там звали его флейты, вино и вечная беспечная ночь. Затем он посмотрел на протянутую ладонь Коринны.

И выбрал её.

Говорят, он прожил рядом с ней много лет. Научился обрезать лозу, чинить крышу

и молчать, когда слова не нужны. Он так и не стал человеком: временами дикая кровь брала своё, и тогда Аг­рий уходил в горы. Но всегда возвращался.

Коринна тоже не стала прежней.

Она снова носила цветные одежды, смеялась и танцевала на праздниках. Однако каждую осень оставляла у моря медное кольцо и чашу молодого вина.

Когда её жизнь подошла к концу, Аг­рий сидел у постели, сжимая её иссохшую руку.

— Я опять боюсь рассвета, — признался он.

Коринна улыбнулась:

— Значит, ночь была прекрасной.

После её смерти сатир исчез.

Но весной в старом винограднике выросли две новые лозы. Они поднялись из разных корней и сплелись так тесно, что разделить их оказалось невозможно.

Одна приносила тёмный, терпкий виноград.

Другая — светлый и сладкий.

А вино из смешанных ягод обладало удивительным свойством: выпивший его не забывал своей печали, но переставал быть её пленником.

И потому люди говорили, что это вино не дарует забвения.

Оно дарует мужество жить дальше.