Целебы - только карикатурно и никак иначе

В театрально - сатирической миниатюре Державин исполнял роль суфлёра, а не знающие текста мудаки выкручивались и иногда даже импровизировали, шутошно, как тогда выражалась творческая плесень совка, подтрунивая над уё... ым мирком театральной России, искренне презираемой мною, как, впрочем, и всё вообще из созданного убогим умишком руссиш швайн, поэтому некстати вспомнившаяся мерзость уморка сатир разных Союза со всеми окраинами привела к сей прискорбной сказочке, ведь автор натурально скорбит привычной убогостью нас, русских, всегда и во всём, в чём нет никакой русофобии, а только илишь непредвзятая констатация невесёлого факта бытия с сознанием : нет ничего, что русские могли бы делать даже не лучше, а хотя бы просто в уровень с европейцами или американцами.

- Молился ли ты на ночь, Абрам Семёныч Марипоза ?

Застигнутый врасплох коварным вопросом любовника, менее всего ожидая от казавшегося близким человека умышленного удара в спину, Марипоза зашатался, белея, беспомощно глядя в будочку суфлёра, где вместо зарезанного свинорезом коалы Державина появилась ужасающая сознание голова человека в противогазе.

- Я рот ипал твой хренов зэхер, - подсказал гнусавым голосом противогазистый, а великий, как и всё тута, исполнявший роль Марипозы любой из актёров театра и кино Советского Союза или России просто был вынужден повторить.

- А ? - ошеломлённо уточнил Яго, кого может вполне исполнить любая заслуженная бабушка сцены, до семидесяти скачущая зайчиком по детским утренникам, где несчастные дети реально сходили с ума, окончательно становясь русскими, даже дети узбеков или армян становились членами дружной семьи руссиш швайн, демонстрируя дружную русификацию ассимиляции.

- Х... й на, - раздался голос суфлёра, настолько громкий и вызывающий, что Марипоза повторять не стал, благоразумно полагая, что партнёр, не халявщик, и так вполне всё расслышал. - Идёшь к Марипозе, встаёшь перед ним на колени и принимаешься отсасывать, - диктовал противогазистый, нескрываемо торжествуя и наслаждаясь силой искусства великих.

- Это чиво такое ? - взвился в первом ряду советский премьер Хрущёв, заманенный Любимовым на репетицию новейшего и моднейшего спектакля, вполне способного обрушить Бродвей, Пляс Пигаль и Холливуд до кучи. - Разврат ?!

- Непослушание, - успокаивающе прогудел Любимов, хорошо зная о наличии уже приуготовленных чемоданчиков, тем паче, что билет в один конец в Лондон покойно грелся в его бумажнике.

- Ааа, - зевнул Хрущёв, успокаиваясь и садясь на место, - тады пущай.

Удивлённые миролюбием сотрудники театра не понимали очевидного : товарищ Хрущёв, осознав, что режиссирует коала, в нетерпении ожидал того момента, когда на сцену обязательно вкатят инвалидное кресло с шикарной блондинкой Шэрон Стоун. Голой, конечно, потому такие просто не умеют иначе. Единственно, в чём он ошибался, добросердечно заблуждаясь, так это в разочарованности коалы в Стоун, поэтому ожидать стоило бы тоже блондинку Скарлетт Йоханссон, тоже голую, естественно. Грузчики в оранжевых робах выбежали на сцену, вздымая рисованный плакат именно с ней, на том сказочке - конец.