Светкины приключения. История 9. Глава Секс истории

В туристской палатке

или Как я познала дзен под храп пьяного барда

---

У меня был секс в туристской палатке. Тесно, душно, но так тепло, что не хотелось вылезать. И всё это — под аккомпанемент храпа.

Да-да. Прямо в палатке, где спал Вася. Тот самый Вася, который должен был выступать на бардовском фестивале со своими песнями про «изгиб гитары жёлтой». (Да, да, у бардов все песни одиноковые, по крайней мере для неискушеного слушателя) . Но не выступал. Потому что перепил. Перепил так, что его пришлось нести в палатку на руках — он пытался обнимать сосны и рассказывать им стихи Есенина.

И вот Вася лежит в углу, свернувшись калачиком, уронив голову на рюкзак с выпавшей из него банкой тушёнки. А мы с ним — с человеком, которого я встретила полчаса назад у догорающего костра — пытаемся заниматься любовью так, чтобы не разбудить спящего поэта.

Адреналин. Чистый, беспримесный адреналин. Он ударяет в голову сильнее любого вина.

---

Как это было

Бардовском фестиваль. Знаете такие? Лес, палатки, костры, гитары, песни про то,   «как здорово, что все мы здесь сегодня собрались» (вариант для посвященных: «нажрались»).   И бесконечные разговоры о смысле жизни под аккомпанемент расстроенных струн.

Я приехала с подругой Леркой. Она — настоящая фанатка: знает местных бардов по именам, плачет под песню «Милая моя». Я — так, за компанию. Потусить, выпить, попеть.

К вечеру я потерялась. В прямом смысле. Моя компания куда-то исчезла, сотовый сдох, фонарика не было. Я бродила в сумерках между палатками и кострами, как неприкаянный призрак, пока не наткнулась на костёр.

У костра сидел он. Один. Худощавый и остроносый. В круглых очках, с длинными волосами, собранными в хвост. В руках — блокнот. На стульчике — бутылка красного вина. Ни гитары. Ни песен. Только тишина и загадочно мерцающие угли.

— Извините, — сказала я. — Я потерялась. Не в философском смысле — в прямом. Можно к вам?

— Конечно, — ответил он. — Я как раз думал, что моему одиночеству не хватает компании.

Он накинул на меня плед. Налил вина. И мы разговорились.

— Вы бард? — спросила я.

— Нет, — он поправил очки. — Барды поют. А я думаю. Я философ.

— Серьёзно? Работаете философом?

— Это не работа, девушка. Это способ существования. Философ — это не тот, кто знает ответы. Это тот, кто умеет задавать вопросы. И не боится тишины после них.

— Знаете, — сказал он, помешивая угли веточкой, — есть одна мысль, которая меня преследует. Вот уже несколько лет. Я перебираю её с разных сторон, как волны гальку на берегу. И всё никак не успокоюсь.

— Какая? — спросила я, пододвигаясь ближе к огню.

Он помолчал. Выгреб из остывающего костра  импровизированой кочергой из палки несколько угольков — чёрных, красных изнутри — и снова высыпал обратно. Искры взлетели вверх, как светлячки.

— Люди всё время говорят: «найти себя», «понять себя», «раскопать свою истинную сущность». Как будто мы — археологи. Как будто наша настоящая личность где-то зарыта глубоко внутри, и нужно только отмыть её от грязи, очистить, показать миру.

— А разве не так? — спросила я.

— А вы когда-нибудь видели археолога, который нашёл что-то целое? — он повернулся ко мне, и его очки блеснули в свете углей. — Они находят черепки, обломки, половинки. И потом десятилетиями склеивают их воедино. А если не хватает кусочка — долепливают из гипса. Дорисовывают. Домысливают.

Он отхлебнул вина и долил  мне в пластиковый стаканчик. Я взяла. Вино было тёплым и чуть горчило.

— Вот и мы, — продолжал он. — Мы не находим себя готовыми. Мы собираем себя из осколков. А тех частей, которых не хватает — долепливаем. Из того, что под рукой. Из чужих слов. Из случайных встреч. Из ошибок, которые потом называем опытом.

— То есть мы не археологи? — уточнила я.

— Мы не археологи, — он покачал головой. — Мы скульпторы.

Я засмеялась.

— Я не умею лепить. В школе на рисовании у меня всегда получалась какая-то бесформенная масса. Учительница говорила: «Света, это что, мышка? ». А это была собака.

— Тем лучше, — он не засмеялся. Он смотрел серьёзно. — Значит, вы не зажаты правилами. Значит, лепите так, как чувствуете. А это — главное.

— А вы умеете?

Он поднял с земли какую-то веточку, покрутил её в пальцах.

— Знаете, что такое скульптура? — спросил он.

— Откуда же мне знать. Я же не философ.

— Скульптура — это не когда ты придумал форму и воплотил её в материале. Скульптура — это когда ты смотришь на бесформенный кусок глины и вдруг понимаешь: там внутри уже есть что-то. Что-то живое. И твоя задача не вылепить «красиво», а помочь этому чему-то выйти наружу. Освободить его.

Он протянул мне веточку.

— Возьмите. Представьте, что это — вы. Сейчас. Как есть.

Я взяла. Веточка была кривой, сучковатой, с обломанным концом.

— И что с ней делать?

— Погладьте её.

— Погладить?

— Ну да. Проведите пальцами. Почувствуйте. Это вы.

Я провела. Веточка была шершавой, кора отслаивалась, под ней — гладкая, скользкая древесина.

— Она кривая, — сказала я.

— А вы — разве прямая?

— Я? — я задумалась. — Наверное, нет.

— У каждого свой изгиб, — сказал он. — Своя сучковатость. Свои места, где кора отстала и под ней — незащищённое, живое. Свои трещины. И всё это — не дефекты. Это — вы.

Он взял веточку из моих рук, повертел, посмотрел на свет углей.

— Вот здесь, — он показал на место, где веточка резко утолщалась, — это, наверное, ваш характер. А здесь, где кора ободрана — чья-то обида. Или предательство. Или просто — вы сами когда-то решили, что с вас довольно притворства.

Я смотрела на эту кривую, ничем не примечательную веточку и вдруг почувствовала, что в ней и правда что-то есть. Какая-то странная, неправильная красота.

— А что с ней делать дальше? — спросила я.

— Дальше — решать вам, — он вернул веточку мне. — Можно оставить как есть. Можно зачистить кору. Можно нарастить новые слои — с помощью красок, лака, ниток, которые вы намотаете. А можно просто положить в карман и носить с собой. Как напоминание.

— О чём?

— О том, что вы — не готовый продукт. Вы — процесс. И только вам решать, каким будет следующий штрих.

Я посмотрела на веточку. Потом на него. Потом в ночное небо, где висели звёзды  — и почему-то стало легко. Почему-то перестало быть важно, что я потерялась, что Лерка меня убьёт, а завтра будет похмелье.

— А вы всегда такой? — спросила я.

— Какой?

— Ну... философ. Который из любой веточки может сделать откровение.

Он засмеялся — впервые за вечер. Смех у него был тихий, почти беззвучный, но от него что-то задрожало в груди.

— Нет, — сказал он. — Обычно я просто молчу. Но сегодня...

— Что сегодня?

— Сегодня мне кажется, что я давно вас знаю. Хотя вижу в первый раз.

— Это вино, — сказала я, но знала, что это не вино.

— Может быть, — согласился он. — Может быть, это звёзды. Может быть, этот костёр. А может быть... просто — совпадение.

— А вы не верите в случайности? — спросила я, вспомнив его слова.

— Я верю, — он помолчал. — Но я также верю, что ничто не случайно. И это делает жизнь интереснее, не находите?

— Нахожу, — сказала я. — Наливай, философ. Что-то мне захотелось ещё.

— Не боитесь, что напьётесь?

— А вы боитесь?

— Я? — он поднял стакан. — Я боюсь только одного. Что завтра утром вы уйдёте, а я останусь с этим костром и буду гадать, был ли этот разговор на самом деле.

— Был, — сказала я, целуя его в щёку. — И веточка у меня в кармане. Это будет доказательство.

— Доказательство? — он приподнял бровь. — Это не доказательство. Это — начало скульптуры. Надеюсь, мы её когда-нибудь закончим.

— Или оставим незаконченной, — сказала я. — Как Микеланджело. У него есть такие — «недоделанные рабы». Они выглядят так, будто пытаются выбраться из камня.

— Я знаю, — он улыбнулся. — И они прекрасны именно своей незаконченностью. Как мы с вами.

— Вы и сейчас философствуете?

— А вы и сейчас пытаетесь меня перебить?

— Успешно?

— Ни капли, — он отставил стакан и взял меня за руку. — Я хочу вам кое-что сказать, Света. Не как философ. Как человек, который сегодня вечером сидел у костра, пил вино и никого не ждал. А потом пришли вы.

— И что вы хотите сказать?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что потерялись. За то, что нашли меня. За то, что слушаете. И — за то, что не боитесь.

— Боюсь, — призналась я. — Очень. Но от вина, от огня и от вашего голоса... как-то перестаёт иметь значение.

— Вот, — он кивнул. — Это и есть та глина, о которой я говорю. Страх — это материал. Любовь — материал. Вино — материал. Всё, что мы чувствуем, всё, что с нами происходит, — это глина. А мы — скульпторы.

— И что мы сейчас лепим?

— Сейчас? — он посмотрел на меня, и его глаза в свете углей казались почти чёрными. — Сейчас мы лепим момент.

— Какой?

— Тот, который запомним на всю жизнь. Или забудем к утру. В любом случае — он будет.

Он замолчал. Я молчала. Угли потрескивали. Где-то далеко, у другого костра заиграла гитара — тихо, пронзительно, красиво. Пели про то, что «как здорово, что все мы здесь сегодня собрались».

— А вы, правда, верите, что всё, что с нами случается, — это глина? — спросила я.

— Правда.

— И даже эта случайная встреча?

— Особенно она. — Он поднял стакан, я чокнулась. — За скульпторов. И за глину, которая пока ещё не знает, чем станет.

— А когда узнает?

— Никогда, — он сделал глоток. — В этом и прелесть. Если бы мы знали заранее, какой получится скульптура, мы бы никогда не начали лепить. Страх ошибки убил бы всё удовольствие.

— А вы не боитесь ошибиться?

— Каждый день. Каждую минуту. — Он поставил стакан и взял мою руку в свои. — Но я научился воспринимать ошибки не как провалы, а как... новые линии. Неожиданные изгибы. Те самые, которые делают скульптуру уникальной. Если бы Микеланджело боялся отколоть лишний кусок, мы никогда не увидели бы «Давида». Он остался бы глыбой мрамора. Красивой, идеальной по форме. Но мёртвой.

— Вы считаете, идеальная форма — мёртвая?

— А вы посмотрите на людей вокруг, — он кивнул в сторону других костров. — Кто из них кажется вам живым? Те, кто всё делает правильно? Или те, кто иногда сходит с дистанции, пьёт лишнее, теряется в лесу, садится к незнакомцам у костра и рассказывает им то, что не рассказывает даже подруге?

Я молчала. Потому что он был прав. Я была живой именно сейчас — здесь, с ним, у этого костра. А в понедельник, на работе, в офисе, среди папок и дедлайнов, я была... неживой. Идеально функциональной. Как тот самый мраморный блок.

— Я хочу вылепить себя, — сказала я вдруг. — Не найти. Вылепить.

— Тогда начните с этого вечера, — он поднял мой стакан, снова наполнил его. — Здесь и сейчас. Глина — перед вами. Инструменты — вот они. — Он показал на свои руки, на мои, на веточку, которая всё ещё лежала у меня в кармане. — Всё, что нужно, у вас уже есть.

— Даже вы?

— Особенно я, — он улыбнулся. — Я — временный инструмент. Как одноразовая кисть. Используйте меня, пока я здесь. А завтра — выбросьте. Или сохраните на память. Как веточку.

— Не хочу вас выбрасывать, — сказала я.

— Тогда не выбрасывайте. Но и не пытайтесь сохранить. Просто... примите как данность. Этот вечер. Эту бутылку вина. Эти угли. Меня. А завтра будет новый слой глины. Новый инструмент. Новый изгиб.

— Вы верите в судьбу? — спросила я.

Он помолчал. Потом достал из кармана монетку, подбросил её. Она сверкнула в свете углей и упала в траву.

— ОРЁЛ, ОРЁЛ — это судьба, — сказал он. — ИЛИ РЕШКА, РЕШКА — тоже судьба. Но выбор бросить монетку — это моё. Понимаете? Мы не выбираем, что случится. Но мы выбираем, как к этому отнестись. Что сделать с тем, что выпало.

— Выпало - я, — сказала.

— Выпали вы, — согласился он. — Я подбросил монетку. Вы упали. Что ж. Значит, так надо.

— А вы не жалеете?

— Никогда, — он встал, потянул меня за собой. — Жалеть — это как пытаться перелепить уже готовую скульптуру. Глупо и бесполезно. Лучше начать новую.

— А где мы будем лепить следующую?

— В палатке, — он подмигнул. — Там темно, тепло, и никто не увидит наши ошибки.

— Это вы так философски?

— Это я так... приглашаю, — он взял меня за руку и повёл к палатке. — Глина не ждёт. Скульптор должен работать, пока материал податливый.

Я шла за ним, и впервые за долгое время мне казалось, что я делаю ровно то, что должна. Не то, что «надо». А то, что «хочу».

И это было лучшим из всех возможных состояний.

— А вот этот ? — спросила я, показывая на храпящий свёрток в углу.

— А это Вася! — философ усмехнулся. — Вася — это экзистенциальный свидетель. Он спит и ничего не знает. В этом его великая мудрость.

Мы залезли в его палатку. Она была четырехместной, но грузный и бородатый бард  Вася, казалось,   занимал половину. Вторая половина была нашей.

---

Секс под храп

Тесно, душно, но, главное, тепло. Палатка натянута, полог закрыт. В нескольких  сантиметрах от нас — спящий Вася. Его храп — это не просто звук. Это натуральная ударная установка. Он храпит на трёх частотах: басовой (грудью), средней (носом) и дискантной (когда вдруг всхрапывает и пугает сам себя).

— Ты слышишь это? — прошептал я.

— Вася — гений, — прошептал он в ответ. — Он изобрёл новый музыкальный жанр. Храп-кор.

Мы прыснули. Вася вздохнул во сне и зашевелился. Палатка содрогнулась. Мы замерли. Вася захрапел снова — уже тише, миролюбивее.

— Он спит? — одними губами спросила я.

— Кажется, да, — так же беззвучно ответил он.

-------

Мы действовали быстро и бесшумно, как партизаны в тылу врага. Он расстегнул ширинку, стянул джинсы вместе с трусами до колен. Я сделала то же самое. Одежду снимать полностью не стали — в тесноте палатки, почти соприкасаясь с Васей, это было бы верхом безрассудства. Джинсы, спущенные до колен, сковывали движения, ткань натягивалась при каждом движении, коленям было неудобно, но именно эта полуодетость, эта вынужденная неловкость добавляла происходящему особой, почти болезненной остроты.

Он прижался ко мне сзади. В палатке было темно, только через полог пробивался слабый свет догорающего костра. Я чувствовала его член — твёрдый, горячий, упирающийся в ягодицу. Он нащупал рукой вход, направил и медленно, осторожно вошёл. Позиция сзади — единственно возможная в такой тесноте.

Он вошёл в меня сзади — так было удобнее, так мы занимали меньше места, так было меньше риска задеть Васю ногой. Я чувствовала его член внутри — медленно, глубоко, в ритме наших сердец. Вася победно храпел. Я закусила губу, чтобы не застонать вслух.

— Тихо, — прошептал он мне в ухо. — Вася может проснуться.

— Пусть просыпается, — прошептала я в ответ. — Пусть знает, что здесь творится философия.

Он ускорился. Его пальцы сжимали мои бёдра, его дыхание было горячим на моей шее. Я чувствовала, как внутри нарастает волна — медленная, тёплая, неотвратимая. Ещё немного — и я кончу. Ещё чуть-чуть — и я закричу...

Джинсы, спущенные до колен, мешали. Каждое движение давалось с трудом. Ткань дубасила по ногам, колени упирались в стенку палатки, локти — в  Васю. Но именно эта неудобность, эта опасность быть застигнутыми, этот риск добавили происходящему такой концентрации, какой не бывает в домашних кроватях.

— Как тебе? — прошептал он.

— Неудобно, — честно прошептала я. — Но хорошо. Очень хорошо.

Пробуждение Васи

И тут Вася открыл глаза. Широко раскрытыми, мутными, совершенно непонимающими глазами уставился в темноту. Неожиданно резко сел.

— Где я? — спросил он.

Мы замерли. Я замерла с его членом внутри себя. Он замер с моими бёдрами в своих руках. Мы не дышали. Вася шарил рукой по палатке, нащупал рюкзак с тушёнкой, пощупал его, не понял, отложил.

— Здесь темно, — сказал Вася.

— Это ночь, Вася, — прошептал философ. — На улице ночь. Спи.

— А, ночь... — Вася кивнул, как болванчик повалился обратно на свой скомканный  спальник и через три секунды захрапел снова.

— Боже, — прошептала я. — Я чуть сердечный приступ не получила.

— Это опыт, — прошептал философ. — Экзистенциальный. Запомни его.

Он снова начал двигаться. Медленно, осторожно, боясь разбудить Васю во второй раз. Я чувствовала, как его член скользит внутри меня — влажный, твёрдый, живой. Мои мышцы сжимались вокруг него, и каждый раз, когда я это делала, он вздрагивал и прикусывал моё плечо.

— Ты сводишь меня с ума, — прошептал он.

— А ты меня — с ума, в лес, к чертям собачьим.

Мы ускорились. Забыли о Васе. Забыли о фестивале. Забыли о том, что нас могут услышать. Я стонала в рукав свитера  — тихо, придушенно. Он тяжело дышал мне в шею. Пот катился по нашим спинам.

— Я сейчас... — прошептал он.

— Я тоже...

И тут Вася снова встрепенулся. На этот раз он не сел. Он просто громко, очень громко, так, что задрожали стенки палатки, рыгнул.

— Блин, — сказал он. — Чё-то я перепил.

И снова захрапел.

Мы замерли. Потом посмотрели друг на друга. Потом синхронно прыснули. Смех душил нас, мы зажимали рты ладонями, тряслись, не в силах остановиться.

— Не могу, — прошептала я. — Я сейчас умру. От смеха. Или от стыда. Не знаю, что раньше.

— Это дзен, — прошептал он. — Это истинное просветление. Секс под храп и рыганье пьяного барда.

— Давай выйдем, — предложила я. — На улицу. Там хотя бы никто не рыгает.

— Улица — это не так интересно. Улица — это банальность. А здесь — искусство. Экстремальный секс-перформанс с элементами социальной сатиры.

Я не выдержала и засмеялась в голос. Вася заворочался, но не проснулся. Ему снились сосны и Есенин. А может, тушёнка.

— Ладно, — сказал философ. — Давай быстро. Пока Вася не устроил нам ещё один концерт.

Он вошёл в меня снова — глубоко, сильно, на этот раз не сдерживаясь. Я не сдерживалась тоже. Я стонала — громко, на всю палатку. Вася храпел. Философ тяжело дышал. Мы двигались в каком-то бешеном, отчаянном ритме, понимая, что каждая секунда может стать последней — что Вася проснётся, что кто-то зайдёт, что нас застанут.

— Кончай, — прошептала я. — Кончай сейчас.

— Давай вместе.

Я кончила первой — с громким, придушенным стоном, который, наверное, был слышен на соседней поляне. Мои внутренние мышцы сжались вокруг него, и он кончил следом — глубоко, горячо, с выдохом, похожим на молитву.

Мы замерли. Тяжело дышали. Пот стекал по нашим лицам, смешиваясь со слезами — от смеха, от пережитого, от этого странного, ни с чем не сравнимого счастья.

Вася спал. Храпел. Рыгал во сне. Он ничего не знал. И знать не хотел.

---

Утро

Мы вылезли из палатки на раннем рассвете. Лес был серым, влажным, прекрасным. Птицы орали во всё горло. Где-то вдалеке уже настраивали гитары — начинался новый фестивальный день.

— Как его зовут, помнишь? — спросил философ, кивая в сторону палатки, откуда доносился могучий храп.

— Вася, — сказала я. — Бард. Он должен был выступать вчера, но перепил.

— Идеально, — философ поправил очки и улыбнулся. — Вася — это символ. Вася — это то, что мешает нам жить, но без чего жизнь была бы слишком правильной.

— Ты голодный? — спросила я.

— Философы не едят. Они питаются смыслами.

— А Светы?

— Светы — это витамины для души.

Он довел меня до наших - всего-то что метров оказалось. Мы поцеловались на прощание. Он не назвал своего имени. Я не спросила. Мы были двумя пассажирами в купе поезда — встретились, чтобы никогда больше не увидеться.

— Как тебя зовут? — спросила я уже в спину.

— Я — философ, — сказал он, не оборачиваясь. — Это всё, что тебе нужно знать.

Он ушёл в туман. И Лерка, которая, ходила как раз в это время отлить, вернулась на нашу поляну, посмотрела на меня и сказала:

— Ты вчера где была? У тебя свитер не твоего размера. И ты улыбаешься как дура.

— Это был философ, — ответила я.

— Философ? — она подозрительно прищурилась. — А чего он философ? Он тебя чему-нибудь научил?

— Да, — я задумалась. — Он научил меня, что даже под храп пьяного барда можно обрести дзен. И что красное вино — это способ мышления.

Лерка покачала головой и пошла разжигать костёр.

А я стояла и смотрела в лес, где исчез он. Безымянный философ в круглых очках. Который показал мне, что экзистенциальные переживания лучше всего усваиваются в тесной палатке, под аккомпанемент Васиного храпа.

А я всё улыбалась. И думала о том, что некоторые ночи должны оставаться тайной. А некоторые баритоны — экзистенциальными свидетелями.

Спасибо, Вася. И спасибо тебе, философ. Где бы ты ни был.