Многолетнее ожидание встречи... ч. 1

Аркадий ненавидел шум прибоя. Как ни странно это звучит для человека, который последние пятнадцать лет своей жизни прожил в трёхстах метрах от Чёрного моря, но он предпочитал тишину. Тишину своей мастерской, тишину старых английских романов в пыльных обложках и тишину утра, когда город ещё спит.

А ещё он любил солнце. Любил этот липкий, медовый свет, который просачивался сквозь листву платанов и падал на нагретый асфальт. Каждое утро, ровно в семь, он брал свой неизменный велосипед, доезжал до дикого пляжа за скалой Свободы и шёл к воде. Он был одинок не по необходимости, а по привычке. Дважды разведённый, он давно перестал искать спутницу жизни, заменив её тщательно выстроенным бытом и реставрацией старых часов, которая приносила ему небольшой, но стабильный доход.

Пляж «Голубая бухта» был его убежищем. Здесь не было шумных баров и продавцов кукурузы. Только галька, обожжённая солнцем, сосны на обрыве и чистая, невероятно прозрачная вода. И именно здесь, шесть лет назад, он впервые увидел женщину...

Алёна...

Он не знал её имени тогда. Он вообще старался не смотреть на какие-то пары. В его возрасте (а ему было сорок два) созерцание чужого счастья часто отдавало горечью. Но она выделялась из этой  толпы. Нет, не кричащей красотой, у неё была красота спокойная, текучая, как вода. Она всегда приходила с мужчиной. Высокий, с лёгкой сединой на висках, толстоватый мужчина по имени (как позже узнал Аркадий) Денис. Они держались за руки, они смеялись, и Денис всегда поднимал её над волнами, заставляя её громко визжать.

Аркадий смотрел на них и чувствовал странную боль в груди. Не зависть. Скорее, тоску по тому, что ушло от него уже безвозвратно. Он видел её в купальниках,   сначала строгих, закрытых, потом всё более открытых. Она с каждым годом становилась свободнее, словно сбрасывала неизбежные оковы возраста. Её тело было гибким, загорелым до шоколадного оттенка, и на левом бедре, чуть выше колена, у неё была маленькая родинка, на которую Аркадий почему-то смотрел чаще, чем на само море.

Он мог бы подойти. Это было так просто,   подойти в кафешке, сказать: «Какой прекрасный день, не дадите ли Вы мне огоньку? », хотя он не курил. Но он не мог. Его сковывал странный, почти мальчишеский ступор. Это была не робость, это было нежелание разрушать свою  иллюзию. Пока он не знал её, она была идеальным образом, недоступной ему музой. А если он заговорит, она вдруг окажется обычной женщиной с плохим вкусом в музыке или резким голосом!

Шли годы. Он видел её и  беременной,   на седьмом месяце она ходила по пляжу, держась за поясницу, а Денис носил за ней сумку. Он видел её с коляской, когда она кормила грудью маленького мальчика в тени шезлонга. Он видел, как они покупают квартиру в новом доме на набережной, потому что случайно встретил их у риелтора. Он знал о ней всё и почти  ничего.

И вот наступил этот год...

Год, когда всё изменилось и так неожиданно...

Аркадий вышел на пляж позже обычного. С ночи штормило, и море выбросило на берег много ракушек и водорослей, но к утру стихия успокоилась, оставив после себя зеркальную гладь. Он расстелил своё полотенце,   выцветшее, синее на привычном месте, под навесом дикого винограда, и только собрался нырнуть, как остолбенел...

Она лежала одна!

Сначала он не поверил глазам. Он посмотрел налево, направо,   Дениса не было. Она лежала на животе, лицом к морю, и её тёмные волосы, мокрые после заплыва, рассыпались по спине веером. Лямки купальника были развязаны, чтобы не осталось белых полос, и открытая спина блестела капельками воды. Она была одна!

Аркадий сел на полотенце, стараясь не пялиться, но его взгляд приклеился к этой картине. Он ждал. Ждал, что вот-вот появится Денис с двумя стаканами кофе или с полотенцем. Но час шёл за часом. Она перевернулась на спину, надела большие тёмные очки, и стала читать книгу. Это была не электронная читалка, а старая, потрёпанная бумажная книга в обложке с кораблём. «Сто лет одиночества», — прочитал он заглавие, напрягая зрение.

Сердце колотилось глухо и тяжело. Он вдруг понял, что у него есть сейчас шанс. Единственный...

Шанс, который судьба даёт раз в жизни. И если он его упустит, он будет корить себя до конца дней.

К трем часам дня жара стала невыносимой. Аркадий, который обычно плавал у берега, решился на заплыв. Он вошёл в воду, ощутив, как прохладные струи смывают накопившееся за день напряжение. Он плыл брассом, чувствуя, как работает каждое мускулистое плечо, как гребут его руки, сильные от постоянной работы с инструментами.

Он подплыл к тому месту, где она сидела на берегу, окунув ноги в воду. Она смотрела на горизонт. И тут, словно повинуясь неведомой силе, он остановился прямо напротив неё. Встал на песчаное дно,   вода доходила ему до груди. Он стянул плавательные очки на лоб, глубоко вздохнул и произнёс то, что крутилось у него в голове все эти годы.

— Это ваша книга? — спросил он хрипло. Голос звучал иначе, чем ему казалось. — Маркес?

Она повернула голову на звук. Очки скрывали её глаза, но губы, чуть тронутые улыбкой, изогнулись в ответ.

— Да. Читаю в двадцатый раз, наверное. — Её голос был низким, с лёгкой хрипотцой. Она убрала очки на макушку, и Аркадий наконец увидел её глаза. Серые, почти стальные, с зелёными крапинками. Умные, очень  внимательные...

— Я тоже его люблю, — соврал он. Он читал Маркеса в институте, но сейчас ему казалось, что он перечитал весь его роман заново, просто глядя на неё.

— Правда? — Она прищурилась. — И какой у тебя любимый момент в ней?

Аркадий замялся. Он знал только самое банальное,   про левитацию.

— Там, где Ремедиос Прекрасная возносится на небо… — пробормотал он, чувствуя, как краснеет под загаром. — Это так… как-то  невесомо...

Она рассмеялась. Это был чистый, лёгкий смех, похожий на звон стеклянных бус.

— Ты первый мужчина за пять лет, который назвал этот момент красивым. Обычно все говорят про ливень жёлтых цветов. — Она убрала книгу в сторону. — Жарко сегодня. Вода,   как парное молоко!

Аркадий подошёл ближе. Он вышел из воды, чувствуя, как галька впивается в ступни. Он сел на песок рядом с ней, соблюдая почтительную дистанцию в метр. Но магнитное поле между ними было сильнее расстояния.

— Я тебя часто здесь вижу, — сказал он и тут же пожалел об этом. Это прозвучало,   как признание какого-то сталкера.

— Я знаю, — спокойно ответила Алёна. — Ты всегда лежишь вон под тем виноградом, читаешь или спишь. Ты ни разу не подошёл ко мне...

Он опешил. Она замечала его? Все эти шесть лет?

— Я думал, что ты с мужем… — выдавил он.

— Да, — кивнула она. Грусть мелькнула в её глазах, как облачко, набежавшее на солнце. — С Денисом. Мы уже разводимся. Он уехал в Москву две недели назад. Насовсем. Я осталась здесь с сыном...

Сердце Аркадия совершило кульбит. Смесь сочувствия и дикой, почти варварской радости захлестнула его. Он ненавидел себя за эту радость, но ничего не мог с собой поделать.

— Мне жаль, — выдавил он с извиняющейся интонацией.

— Не надо, — отрезала она твёрдо, но без злобы. — Это случилось давно. Мы просто ждали, пока мальчик подрастёт. Теперь он в школе, ему уже десять. Всё честно...

Она замолчала и посмотрела на него пристально, оценивающе. Она видела перед собой мужчину с благородной проседью на висках, подтянутого, с глубокими, чуть печальными глазами. Не красавца, но того, в ком чувствовалась порода.

— Тебя как зовут? — спросила она, и в голосе послышалась мягкость, которой не было раньше.

— Аркадий.

— Я Алёна, — улыбнулась она, протягивая руку. — Очень приятно, Аркадий, которого я вижу почти каждый день!

Он пожал её ладонь. Кожа была горячей и влажной от пота и солёной воды. Электрический разряд пробежал по его руке, спустился вниз по позвоночнику. Это было прикосновение, которого он ждал, сам того не осознавая, эти  долгие годы.

— Хочешь мороженое? — спросил он вдруг, чувствуя, что это звучит по-детски, но отчаянно желая продлить этот момент. — Там, в «Парусе», продают отличное фисташковое.

— Я уже давно не ела мороженое, — призналась она. — Денис считал, что сладкое портит фигуру!

Аркадий возмущённо фыркнул...

— Тогда он дурак! — Сказал он, и тут же поправился: — Прости, не сдержался!

— Не извиняйся. — Её глаза снова улыбались. — Я тоже так думаю. Давай!

Они пошли по тёплой гальке к маленькому бару. Их плечи почти касались. Аркадий чувствовал запах её духов,   смесь морской соли и жасмина, или это был просто запах её кожи? Он смотрел на её походку: плавная, кошачья, бёдра покачивались в такт шагам, и каждый шаг отдавался где-то в глубине его солнечного сплетения.

У бара она села на высокий табурет, и её загорелые ноги в лёгких сандалиях скрестились под столиком. Аркадий заказал два шарика фисташкового и один шоколадный, себе  ванильный. Они ели молча, но молчание было тягучим, как карамель. Алёна облизывала ложку медленно, задумчиво, и Аркадий не мог оторвать взгляд от её губ.

— Расскажи мне что-нибудь, чего я о тебе не знаю, — попросила она, глядя на него поверх тонкой вафельной трубочки. — Про тебя. Как ты живёшь?

— Скучно, — усмехнулся он. — Чиню часы. Старые. Ходики, которые отбивают время неправильно, карманные хронометры… я живу этим!

— Это звучит, как магия. Останавливать время? — Она наклонила голову набок.

— Нет, — покачал головой Аркадий. — Наоборот. Заставлять их идти правильно. Знаешь, иногда у человека внутри всё ломается, а часы тикают. А потом наступает момент, когда и они встают. И вот тогда я их оживляю. Это,   как перезагрузка души!

Она смотрела на него широко открытыми глазами. Она не ожидала такой глубины. Обычно мужчины на курортах пытаются показать свою важность: кто-то рассказывает про бизнес, кто-то про яхты. А этот  про часовые  механизмы.

— Можно мне как-нибудь посмотреть? — тихо спросила она.

— На часы? — уточнил он.

— На то, как ты это делаешь! Твоя мастерская, где это происходит… — Она чуть покраснела, пряча глаза за ресницами.

Аркадий молчал ровно три секунды. Эти три секунды длились вечность. Он видел, как ветер играет с её волосами, как капелька пота скатывается по ключице и исчезает в ложбинке между грудей, едва прикрытых тканью купальника. Он понимал, что стоит на пороге, за которым или глупое разочарование, или…

— Завтра, — сказал он голосом, в котором прорезалась неожиданная хрипота. — Завтра в шесть. Ты придёшь?

— Я приду, — пообещала она.

Весь вечер Аркадий не находил себе места. Он вернулся в свою квартиру на улице Ленина, маленькую, но уютную, с высокими потолками и видом на крыши. Он прошёлся по комнате, трогая свои инструменты, свои любимые пыльные книжки. Он не мог поверить. Завтра она придёт! В его дом!

Он стоял у большого, во всю стену, окна в своей мастерской, прикасаясь пальцами к холодному стеклу, и смотрел на вечерний город, утопающий в золоте заката. Ветер гнал по набережной редких прохожих.

Аркадий знал, что она замужем. Ну, почти что ещё... Это было неправильно. Это было против всех правил, которые он сам себе установил. Но сегодня, когда он увидел её без Дениса, он понял: правила созданы для того, чтобы их нарушать, когда бьёт этот час...

Где-то внизу, в соседнем доме, зажглось окно. Он знал, что это окно её спальни. Он часто видел там свет, когда возвращался с прогулок. Теперь это знание жгло его изнутри.

Он вспомнил, как она смотрела на него. Как её серые глаза потемнели, когда она слушала его про часы. Она не просто слушала, она видела его насквозь. И это было одновременно страшно и невероятно волнительно.

Его пальцы сами потянулись к телефону. Он открыл чат,   у неё был номер только что сохранённый, и он написал: «Я буду ждать! ».

Ответ пришёл через минуту. Не текст, а просто эмодзи,   лёгкая, едва заметная улыбка.

Аркадий откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Под веками проносились образы: её спина, покрытая капельками солёной воды, её смех, её губы, облизывающие ложку. Он был взрослым мужчиной, но сейчас чувствовал себя подростком, у которого внутри взрываются фейерверки.

Он представил, как она войдёт завтра. В дверях, как войдёт в его дом. Она будет пахнуть вечерним морем и солью. Он поведёт её в мастерскую, где в полумраке тикают сотни механизмов. Он покажет ей вечную пружину, покажет золотое напыление. Но он знал, что не будет смотреть на часы. Он будет смотреть на неё!

Он сжал ладонь в кулак, чувствуя, как горячая волна поднимается от живота к груди. Это желание было таким острым, таким настоящим, что он застонал в тишине пустой комнаты. Ему хотелось, чтобы она пришла прямо сейчас...

Вместо этого он подошёл к столу, взял маленькую серебряную брошь, над которой работал, и провёл по ней пальцем. Он решил подарить её Алёне. Маленькое сердечко из старинного серебра. Символ того, что механизмы тоже могут хранить тепло рук.

Наступило утро. Аркадий проснулся до будильника. Всё его тело гудело от напряжения. Он выглянул в окно, море было синим-синим, безоблачным. День обещал быть жарким...

Он делал всё медленно. Заварил кофе, нарезал сыр и виноград на тарелку, хотя был уверен, что они не будут его есть. Он тщательно убрал мастерскую: расставил инструменты в идеальном порядке, убрал лишние детали. Он достал из шкафа свою лучшую рубашку,   светло-голубую, почти невесомую, из тонкого итальянского хлопка. Она висела на нём красиво, подчёркивая загар и широкие плечи.

В пять тридцать он уже стоял у окна, вглядываясь в арку подъезда. Он знал, что она живёт через три дома. Ей идти две минуты. Но время тянулось, как патока.

Шесть часов. Она опоздывала на пять минут. Сердце Аркадия колотилось так, что он боялся, что она услышит стук через дверь. И вот  звонок... Короткий, настойчивый...

Он открыл дверь.

На пороге стояла Алёна. Она была в лёгком льняном платье нежно-персикового цвета, которое спадало с плеча, открывая бретельку простого чёрного бюстгальтера. Волосы были распущены, и пахло от неё не морем, а чем-то цветочным, горьким, словно миндаль. На губах лёгкая, растерянная улыбка.

— Привет, — сказала она, и голос её был чуть дрожащим. — Я не опоздала?

— Ты  вовремя, — произнёс он, чувствуя, что и  его голос осел на целую октаву ниже.

Он посторонился, впуская её в коридор. Она прошла мимо, и он почувствовал, как лёгкий сквозняк коснулся его кожи. Льняное платье мягко обтекало её фигуру, подчеркивая изгиб талии и округлость бёдер. Она остановилась в центре его холла, оглядываясь.

— У тебя очень… мужской дом, — сказала она, сдерживая улыбку.

— А как должно быть? — спросил он, прикрывая дверь и поворачивая ключ. Звук поворота ключа прозвучал в тишине,   как точка. Никто не придёт, никто не прервёт их.

— Не знаю… пахнет деревом и металлом. Мне нравится, — честно призналась она. Она повернулась к нему лицом, и Аркадий увидел, что в её глазах нет ни игривости, ни кокетства. Там была настоящая, неподдельная страсть, которую она старалась сдерживать в себе годами.

Он шагнул ближе. Слишком близко. Нарушая все мыслимые границы.

— Алёна… — начал он...

Но она не дала ему закончить. Она сама сделала шаг вперёд, сократив расстояние до нескольких сантиметров. Её рука, лёгкая и тёплая, легла на его грудь, туда, где бешено билось его сердце.

— Молчи, — прошептала она. — Я так долго этого  ждала… Ты даже не представляешь, как я ждала этого момента. Все эти годы, когда мы проходили мимо друг друга на пляже… Я знала, что ты смотришь на меня. И мне было это очень нужно!

Он схватил её за запястье. Её кожа горела. Он притянул её ближе, вдыхая этот терпкий запах её волос.

— Тогда зачем ты ждала целых шесть лет? — спросил он, почти выдыхая слова ей в губы.

— Я ждала, когда смогу быть свободной… — прошептала она, и тут её губы коснулись его губ.

Это был даже не  поцелуй. Это было нечто большее. Разряд, мощный, оглушающий, пробежал от места соприкосновения их губ до самых кончиков пальцев. Аркадий прижал её к себе, чувствуя, как её грудь прижимается к его груди, как её бёдра впиваются в его бёдра. Она была податливой и в то же время сильной, она отвечала на его поцелуи с голодом, который нарастал в ней все эти одинокие годы.

Его рука скользнула по её спине, нащупывая замок платья, но Алёна перехватила его руку и мягко, но настойчиво повела его вглубь квартиры.

— Покажи мне мастерскую, — проговорила она, отрываясь от его губ, и её дыхание сбивалось. — А потом уже…

Она не договорила, но Аркадий всё понял. Он взял её за руку и повёл в комнату, где тикали часы.

Мастерская была залита закатным светом. Солнце пробивалось сквозь жалюзи, рисуя золотистые полосы на паркете. Тысячи маленьких шестерёнок блестели в витринах, но сейчас они были просто фоном.

Алёна подошла к столу, провела пальцами по инструментам. Аркадий стоял сзади, почти касаясь её спины грудью. Он чувствовал жар, идущий от её тела.

— Зачем тебе это? — спросил он. — Ты уверена, что хочешь быть здесь? Со мной? В этот первый раз?

Она резко повернулась к нему, её глаза горели.

— Аркадий, — сказала она, разделяя каждый слог. — Я не хочу быть правильной. Я хочу быть желанной для тебя. И я вижу, как ты хочешь меня. Дай мне это ощутить сполна. Пожалуйста!

И больше он не стал ничего  спрашивать.

Он подошёл к ней сзади, обхватил её за талию, прижимая к себе. Её голова откинулась на его плечо, и он начал целовать её шею,   медленно, мучительно сладко, чувствуя биение её пульса под губами. Его руки расстегнули пуговицу на платье у плеча, и ткань скользнула вниз, обнажая гладкую, чуть влажную от пота кожу.

— Алёна… — выдохнул он в её глаза, и она застонала в ответ, царапая ногтями край стола.

Он не торопился. Он хотел запомнить каждое мгновение, каждый звук её учащённого дыхания, каждый изгиб её спины. Шесть лет ожидания сконцентрировались в этом бесконечном, тягучем моменте, когда он медленно поворачивал её лицом к себе и опускал на широкий кожаный диван у стены, среди разбросанных чертежей.

Их тела сплелись в едином порыве, страстном и осторожном одновременно. В комнате раздавался лишь шёпот, тихие стоны и звон часов, которые продолжали отсчитывать секунды их близости, навсегда вплетая эти мгновения в вечность...

Продолжение следует...