Глава 29. Мама. Расставание. Свадьба aka Инцест рассказы мама и сын

Поначалу всё было легко, как утренний ветер, который не знает, куда понесёт его вечером. Мы встречались в центре города, где старые дома смотрели на прохожих глубокими, тёмными окнами, гуляли по тихим улочкам, не касаясь друг друга, но чувствуя тепло на расстоянии. Иногда заходили в кафешку в парке Горького, где веяло сыростью от разбитого под окнами фонтана. Я брал себе бокал пива, а она – мороженое в вафельном стаканчике с хрустящими крошками. Она ела его медленно, слизывая тающие капли, а я отхлёбывал из бокала, и мне казалось, что в этом и заключается высший смысл бытия. Она тогда была строга к себе, и распитие пива в общественных местах не соответствовало её принципам. Я уважал это, как уважают чужую религию – молча, без вопросов.

Через полмесяца приехала её мама из Молдовы – страны, где воздух пахнет виноградом, брынзой и тёплой пшеничной лепёшкой. Мы встречали её на вокзале. Мои длиннющие дрэды, заплетённые на Радуге в четыре руки подружками-растаманками, спадали на плечи тяжёлыми жгутами. Я не знал, как смотреть на маму: снизу вверх, ища одобрения, или прямо, как смотрят на равного. Она вышла из вагона – молодая, крепкая, с пышной причёской, с трудом волоча огромную сумку, сквозь ткань которой явно проступали очертания банок с вареньем. Мама оглядела меня с ног до головы, воззрилась на мои дрэды, словно взвешивая их на руке, потом посмотрела прямо в глаза и вдруг улыбнулась. Не снисходительно, не с опаской, а так, как улыбаются чему-то понятному и родному – она увидела во мне не придурка с нелепой причёской, а просто мальчика, который держит её дочь за руку и смотрит на неё с братской нежностью. Мы направились к подземному переходу, и мамина ладонь легла мне на плечо. В этот момент я понял: я принят.

Спустя неделю мы проводили маму на поезд и долго стояли на перроне, глядя, как синие вагоны уносят её в южную ночь. Мы сели на троллейбус и поехали к Алине, в уютную, маленькую квартирку за сорок долларов. Она заварила чай, и мы пили его с абрикосовым вареньем – густым, янтарным, с кусочками солнца, которые Алинина бабушка бережно собирала всё прошлое лето. Я сидел на диване и слушал её дыхание, тихое, чуть взволнованное. В тот вечер всё и случилось в первый раз. Медленно, неумело, как будто мы заново учились танцевать, глядя друг другу в глаза и боясь наступить на ногу. Потом лежали рядом, я любовался на её груди – молодые, поджарые, они смотрели в разные стороны, как две сестры, которые никак не могут найти общий язык. Это была странная, хрупкая красота, и она казалась мне самой честной из всех, что я видел.

Наши тела сблизились, и в этом было что-то детское, чистое, несмотря на всю взрослость момента. Секс с ней приносил радость, но и одновременно грусть: каждый раз после ночи любви она сидела, завернувшись в плед, уставившись в окно, где за стеклом мерцали ночные фонари и скользили тени редких прохожих. Она думала о чём-то своём, не посвящая меня в эти мысли.

А потом – расставание. Неожиданно, как летний ливень, который налетает с юга и смывает всё. Она сказала, что хочет независимости, что ей нужно побыть одной, чтобы понять, где заканчивается «я» и начинается «мы». Я не спорил, потому что понимал: нельзя насильно удерживать птицу, которая хочет расправить крылья. Я дал её чувствам отлежаться, как выдерживают домашнее вино, чтобы осадок опустился на дно бочки. Мы долго не виделись и не созванивались. Дни тянулись, длинные и пустые, напоминая школьные коридоры во время летних каникул.

Я позвонил ей в конце августа и позвал на концерт нашей группы, которую мы сколотили с Папаевым и ещё парочкой школьных друзей. Концерт был приурочен к Дню знаний. Мы играли на сцене в актовом зале первой гимназии. Она сидела на стуле у дальней стены, поджав ноги, и слушала внимательно, не шевелясь, словно статуя. Хотя в зале было полно народу, я пел только для неё. После концерта она подошла, и в её глазах было восхищение. Мы пошли гулять, сначала по опустевшим коридорам гимназии, потом по ночным улицам – и так дошли до самого моего дома. Я пригласил её к себе. Была новая ночь любви, медленная и глубокая, как море, в которое мы оба наконец-то погрузились без страха и сомнений. Я впервые довёл её до оргазма, и это было похоже на то, как распускается цветок, который поливаешь годами, и вдруг он раскрывается, делясь с миром своей молчаливой, ослепительной красотой. Её волосы касались моей щеки, дыхание стало ровным и спокойным, без прежней отстранённости. Мы лежали в обнимку на растрёпанной постели, и я вдруг, без подготовки, без красивых слов, сказал ей: «Выходи за меня». Она подняла голову, заглянула мне в глаза, и улыбнулась так, как улыбаются примирению.

Мы поженились в ноябре. Без официоза, без ЗАГСа и церковных обрядов. Устроили уютный праздник в кругу друзей, в комнате, украшенной лентами и гирляндами из сухих листьев. Обменялись деревянными кольцами с выгравированными на них змейками – этот рисунок мы выбрали сами, как символ обновления. Нам казалось, что мы сбрасываем всё старое, как змея сбрасывает кожу, чтобы начать заново. Лица наши были разрисованы гуашью – синими, зелёными, жёлтыми полосами, похожими на маски древних племён. Вместо алкоголя мы пили травяные настои, тёплые и горьковатые, как сама жизнь. На свадьбе играла та самая рэгги-группа, но называлась она уже не «Зараза Угара», а просто «Загар», потому что гитарист переквалифицировался в священники, и они сменили имидж – стали чище, светлее, с белыми нарядами и спокойными ритмами. Русак был свидетелем и важно держал над нами корону из высушенных цветов во время церемонии. Костя Папаев был приглашён в качестве тамады – он произносил тосты наигранно официальным голосом, и все ржали, потому что он не умел быть серьёзным даже в самые ответственные минуты. Якуб Латышкин не пришёл, но прислал открытку с поздравлением на эсперанто. Мы долго вертели её в руках, вчитываясь в буквы, похожие на сбежавшие ноты, но никто так и не смог перевести ни слова. Катерина Сергеевна, бывшая учительница географии, передала нам в подарок с курьером антикварный глобус – старый, потёртый, с отклеивающейся Африкой. Мы поставили его на книжную полку, и он ещё долго напоминал мне о том, что мир большой, но иногда помещается в одну комнату, в один диван и в одну косу, которая пахнет цветами и малиновым вареньем. В тот вечер мы танцевали под барабаны, кружились по комнате, и она нежно шептала мне в ухо: «Ты – мой, ты – часть меня». Я не верил в вечность и не обещал её, но в тот вечер простые деревянные кольца смотрелись естественнее любых золотых.

Продолжение следует...