Глава 28. Велопоход. Лощинный парк. Башни

Вспоминаю, как я впервые встретил свою будущую жену. Летом девяносто девятого мои институтские друзья – Паша по кличке Русак и Андрон по кличке Барс – сколотили небольшую команду, чтобы отправиться в велопутешествие по западной Беларуси, которую тогда ещё не гнушались называть Белоруссией. Русак позвонил накануне и попросил одолжить ему мою польскую палатку-домик – красную, допотопную, которая досталась мне в наследство от брата. Мы договорились встретиться на выходе из метро «Проспект Независимости», и он явился под ручку с новой подругой, третьекурсницей с журфака Алиной. Её длинные каштановые волосы были заплетены в тугую косу до пояса, и этот образ – коса, лёгкая сутулость и смешливые глаза – сразу отпечатался в моём мозгу как безусловно положительный. Я протянул палатку, Русак в благодарность хлопнул меня по плечу, Алина застенчиво улыбнулась, и они ушли в сторону вокзала, а я стоял и думал: «А ничего, симпатичная девчонка! Повезло Русаку». И забыл.

В следующий раз я увидел Алину лишь два года спустя, когда она уже встречалась не с Русаком, а с известным в определённых кругах программером Якубом Латышкиным – долговязым очкариком с вечно взлохмаченной шевелюрой, который мог написать любой код левой ногой, но не мог выучить ни одного иностранного языка, кроме эсперанто. Мы пересеклись на каком-то ночном концерте в клубе «Подземный Переход» – сыром подвале с облупившимися стенами, где музыка звучала так громко, что зубы вибрировали в такт бас-гитаре. Вместе выплясывали под зажигательное выступление рэгги-группы с не менее зажигательным названием «Зараза Угара», и после концерта до самого утра хлебали пиво на ступеньках клуба, пока из подворотни за нами неусыпно следили бомжи, бросая алчные взгляды на пустые бутылки. Что-то незаметно поменялось в Алине за эти пару лет, но я никак не мог распознать, в чём заключалась перемена. Может быть, она просто повзрослела на два года и на «того парня». А может быть, я тогда слишком перебрал с алкоголем, чтобы заметить что-то, кроме её косы, которая по-прежнему вилась до пояса и пахла цветами даже в этом прокуренном подвале.

Спустя два или три месяца я услышал от кого-то из знакомых, что они поссорились с Якубом – говорят, она застала его в постели с какой-то певичкой из Нижнего Новгорода. Я немедленно пришёл к заключению, что дружеское плечо в вязаном свитере вполне подойдёт одинокой симпатичной девушке в качестве поддержки и утешения в столь плачевной жизненной ситуации.

Дело было в начале сентября две тысячи первого. Я позвонил ей на раздобытый правдами и неправдами номер мобильника (у неё одной из первых в моём окружении появилось это чудо техники – её папа был связан с наукой и имел доступ к самым передовым технологиям) и пригласил вместе пройтись как-нибудь по Лощинному парку – заветному месту всех влюблённых. Как сейчас помню, был вторник, мы прогуливались ещё с парой моих друзей, которые в какой-то момент, как по волшебству, «растворились» в бескрайних просторах парка, и мы остались с Алиной наедине. Я украдкой любовался её каштановой косой, а она без остановки щебетала о всякой всячине – о новой работе на радио, о придурошном начальнике, о том, как ей нравится кофе с корицей из автомата в её переулке, – я  даже не особо пытался вникать в суть, потому что меня больше занимала игра света на её волосах, пробивавшегося сквозь кроны старых яблонь. Когда солнце уже стало клониться к закату, Алина вдруг спросила, не хочу ли я проводить её домой. Оказалось, что она снимает однокомнатную квартиру с балконом всего за сорок долларов как раз неподалёку от того места, где мы гуляли. Я, конечно же, согласился без лишних раздумий.

Мы поднялись на лифте на четвёртый этаж её девятиэтажки. Алина сразу умчалась на кухню ставить чайник, а я тем временем прошёл в комнату и включил допотопный телевизор – тяжёлый ящик с выпуклым экраном и деревянными вставками по бокам, который, видимо, достался ей вместе с остальной мебелью от хозяйки. Меня тут же привлекла картинка, повторявшаяся на экране с периодичностью в одну-две минуты. Сначала камера давала панораму знаменитых нью-йоркских Башен-близнецов, которые я когда-то разглядывал в бинокль с обзорной площадки Empire State Building за день до своего отлёта из Америки. Затем ракурс отдалялся, и в небе появлялось серебристое пятнышко, которое стремительно разрасталось, приобретая очертания самолёта, летевшего с огромной скоростью прямо в одну из Башен. Секунда – и самолёт врезается в стеклянную стену, раздаётся оглушительный взрыв, верхние этажи проседают, и спустя несколько мгновений вся Башня начинает складываться, словно карточный домик от резкого порыва ветра. Вслед за этим, другой самолёт врезается в соседнюю Башню, и она тоже схлопывается, разметая во все стороны клубы дыма и пыли.

Я кинулся на кухню, схватил Алину за рукав и потащил в комнату.

– Смотри, – сказал я, тыча пальцем в экран. – Самолёты врезались в небоскрёбы!

Алина смотрела зацикленный ролик широко раскрытыми глазами, а потом с сомнением в голосе спросила:

– Что это за фигня? Новый фильм ужасов, что ли? Как-то неправдоподобно снято.

Но это был не фильм ужасов, а горячие новости на канале Euronews. Я видел эти башни своими глазами, стоял на их фоне и улыбался в объектив чужого фотоаппарата, а теперь их больше нет. Из моих глаз невольно покатились слёзы. Кажется, теперь уже я сам нуждался в вязаном свитере, чтобы зарыться в него и хорошенечко прореветься. Я подошёл к телевизору, щёлкнул выключателем и замер, уставившись в окно мокрыми глазами. Алина подошла сзади и крепко обняла меня двумя руками, тесно прильнув к моей спине. Я чувствовал тепло её груди через тонкую кофточку и слышал, как она дышит – ровно и спокойно, будто стараясь передать мне своё спокойствие через прикосновение. Я медленно повернулся, обхватил ладонями её лицо, прохладное после вечерней прогулки, и долго, вдумчиво поцеловал в мягкие, слегка шершавые от обветренности губы.

Потом мы пили чай с вареньем – она достала из холодильника банку перетёртой малины, которую прислала ей бабушка из Молдовы, – и смотрели в окно на город, который только что узнал о том, что случилось за океаном. Мы болтали о всякой ерунде – о том, как пахнет в конце сентября сухая листва, о том, что осень в этом году ранняя, что у неё на балконе растёт денежное дерево, которое она постоянно забывает поливать. И ни слова о самолётах, башнях или о том, что мир только что перевернулся с ног на голову. Алина сидела рядом на продавленном хозяйском диване, поджав под себя ноги, и я вдруг понял, что именно изменилось в ней за эти два года: она перестала быть той смешливой девчонкой с косой, которую я впервые встретил у метро. Она стала взрослой – той, кто не спрашивает, а просто обнимает, когда нужно. И я понял, что хочу остаться.

Я ушёл от неё только под утро. Мы так и не занялись любовью в ту ночь – у меня перед глазами, как на паузе, стояла дрожащая картинка с разрушенными небоскрёбами, и я не мог ничего с этим поделать. Мы просто лежали на диване, укрывшись верблюжьим пледом, и слушали, как за окном шуршат шины редких машин.

Через несколько дней я попытался вылить свои переживания в стихотворение, которое было про башни и про неё – потому что они упали в один день с моей старой жизнью, и на их месте начало расти что-то новое.

Две башни стояли в Нью-Йорке,

Две башни – как два обещания.

Одна упала – и мир стал меньше.

Другая упала – и я стал старше.

Но в тот же самый день,

В городке, которого нет на карте,

Я держал в ладонях её лицо

И чувствовал, как бьётся…

На последнем слове моя муза вдруг грациозно взмахнула крылышками и улетела в те края, где прекрасные девы играют на арфах, вдохновляя своих возлюбленных поэтов. Но я, к сожалению, почему-то был вычеркнут из их числа – больше, чем на десять лет. Меня долго не оставляла мысль: «Почему ты покинула меня, крылатая красавица? » И вот, буквально на днях, меня осенило: почему бы не закинуть этот вопрос писарю Степанычу? Пускай пошевелит своими искусственными мозгами – авось, выдаст что-то вразумительное.

Продолжение следует...