Жажда тела

Маркиз де Сад утверждал, что природа не знает преступлений, есть лишь страсти, и они — её единственный закон. Я всегда понимала это буквально. Не как метафору, а как анатомический факт. Моя кожа помнит больше, чем моя память. Каждый миллиметр — это архив прикосновений, которые я коллекционирую с той же одержимостью, с какой библиофил собирает первые издания...

Он приходит в мою комнату, когда город за окном уже превратился в акварельный развод — серый, мокрый, нерешительный. Я называю его просто Чтец. Потому что он всегда читает меня, как манускрипт, написанный на забытом языке. Сегодня он взял с полки томик Сада. Провёл пальцем по корешку.

— Ты знаешь, — говорит он, не поднимая глаз, — что сладострастие у маркиза — это акт познания?

Я смеюсь. В моём смехе — влага. Всегда влага. Это проклятие и дар: я мокрая наизнанку, я теку, даже когда молчу.

Он кладёт ладонь мне на затылок, и я чувствую, как его пальцы запутываются в моих волосах. Он наклоняет мою голову к своим бёдрам, и я вспоминаю, что в «Философии в будуаре» нет ни одного диалога, который бы не кончался жестом. Мы не говорим. Мы просто продолжаем предложения, начатые другими.

Его член пахнет терпким вином, которое я пригубила.. Я беру его в рот не как женщина, а как исследователь, который проверяет гипотезу: можно ли любить так, чтобы стереть границу между болью и наслаждением?

Ответ — да. Ответ — это спазм в горле, это слёзы, которые текут не от грусти, а от переполнения. Я задыхаюсь, и в этом удушье есть нечто божественное. Сейчас я страница, которую перелистывают. Я — запретный плод, подаренный соблазнителю.

Он кончает. Я проглатываю. Это не глоток — это причастие. Маркиз был прав: в разрушении формы рождается новый смысл. Мой рот — это алтарь. Моя нимфомания — это не болезнь, это дар видеть бога в каждом члене.

Ночь вступает в свои права. Я лежу на спине, разведя колени, и чувствую, как воздух комнаты заполняется призраками прочитанных книг. Сад шепчет мне из своего столетия: «Наслаждение — это единственная добродетель». Я закрываю глаза и позволяю себе быть той, кого называют одержимой. Но одержимой чем? Плотью? Или текстом, который плоть порождает?

Пруст говорил, что единственное реальное путешествие — это не посещение новых мест, а обретение других глаз. Я перечитываю его «Поиски утраченного времени» и думаю о том, что моё тело — это тоже комбинация вкусов. Запах его шеи, когда он вспотел. Солёный привкус кожи за ухом. Мой язык помнит его так, как Пруст помнил Мадленку.

Во второй главе я сажусь на него сверху. Это не секс. Это управление реальностью. Я беру его член в ладонь, навожу на себя — как стрелку компаса, которая всегда указывает на юг, туда, где жарко, где всё течёт, где распускаются цветы, которых никто не видел.

— Скажи, — шепчу я, медленно опускаясь, чувствуя, как он входит в меня по сантиметру, по звуку, по дыханию, — скажи, что я — твой роман.

Он не отвечает. Он только стонет. Но стоны — это тоже слова. Просто на языке, который старше латыни.

Я начинаю двигаться. Волна за волной. Мои бёдра пишут главу о круговороте. Внутри меня — целая библиотека. Там есть Данте, который проводит меня по кругам ада, но каждый круг — это оргазм. Есть Бодлер, чьи цветы зла прорастают у меня между ног, влажные, чёрные, пахнущие йодом и мёдом. Есть Набоков, который шепчет: «Лолита — это не имя, это состояние». Моё состояние — это постоянная готовность.

Я ускоряюсь. Его руки сжимают мои ягодицы, пальцы впиваются так сильно, что завтра останутся синяки. Но я люблю синяки. Это библиография моих наслаждений. Каждый след — это сноска, которую мы написали вместе.

Он входит глубже, и я чувствую, как моя матка отзывается на это как на музыку. Внутри меня происходит концерт для органа с оркестром. Я кончаю. Не один раз — я кончаю волнами, как прибой, как стихи, которые пишутся на песке, чтобы их смыло следующей волной желанья.

— Ты... — выдыхает он, — ты не женщина. Ты — теорема.

— Нет, — отвечаю я, сжимая его внутри себя так, что он почти теряет сознание, — я — аксиома. Меня не доказывают. Мной пользуются как истиной.

Мы падаем на простыни, мокрые, спутанные, похожие на черновики. Я чувствую, как его семя смешивается с моими соками, и в этом союзе нет ничего грязного. Есть только продолжение. Всё, что мы делаем, — это цитата из книги, которую никто ещё не написал.

Батай утверждал, что эротизм — это утверждение жизни вплоть до смерти. Я беру эту мысль и скручиваю её в жгут. Я обвязываю этим жгутом его руки, привязываю к изголовью кровати. Теперь он — мой пленник. Но на самом деле пленница — я. Всегда я.

Я сажусь на его лицо. Мой клитор касается его губ, и я читаю по ним молитву. Он не говорит ни слова, но его язык — это острый скальпель, который вскрывает мои самые потаённые слои. Я трусь об него, как трутся друг о друга страницы в старой книге — с шорохом, с терпением, с ощущением, что сейчас что-то случится.

Я закрываю глаза, и предо мной проходят все мужчины, которых я знала. Они — лишь иллюстрации к одному и тому же тексту. Все они искали во мне одно и то же: подтверждение того, что они существуют. Но я — не зеркало. Я — огонь. Я сжигаю их дотла, и из пепла они восстают другими.

Он лижет меня, проникает языком, входит носом в мой запах, и я кричу. Не от боли. От избытка. Я кричу именами всех богов, каких знаю. Афродита, Иштар, Кали. Моё тело — это политеистический храм, и каждый оргазм — это жертвоприношение.

Я кончаю ему в рот, сжимая бёдрами его голову так, что он не может дышать. Мгновение его удушья — и я достигаю пика. Это момент, когда время останавливается. Когда все книги закрываются, и открывается только одна — та, которую мы пишем прямо сейчас.

Потом я развязываю его. Мы лежим рядом, и я шепчу ему на ухо:

— Ты думал, что читал Сада, Пруста и Батая. Но на самом деле они читали меня. Всегда. Потому что я — это и есть их текст. Я — их влажное, пульсирующее, бесконечное послесловие.

Он засыпает. Я не сплю. Я смотрю в потолок и чувствую, как мои внутренности всё ещё сокращаются — в такт метроному, который тикает у меня в груди. Это не конец. Это просто запятая.

Потому что женщина с моим диагнозом никогда не ставит точку. Она лишь переворачивает страницу и начинает новую главу — с тем же голодом, с той же неутолимой жаждой впитать этот мир через кожу, через влагалище, через рот, через каждую пору.

Меня не вылечить. Меня можно только прочитать. От корки до корки. И перечитывать снова.