Ароматы Magie Noire от Lancome

Ольфакторный парадокс его памяти. Просыпаясь утром в опустевшей после жаркой ночи постели, он вс; еще слышит аромат ее духов, обманом завлекающий его в мир иллюзий, где его неотступно преследует ощущение ее присутствия рядом с ним.

Даже не аромат, а его призрак, эфемерный и неосязаемый, стирает грани реальности, забирая власть у разума, и погружает его во власть первородного магнетического притяжения.

Первое, что он слышит в этой парфюмерной композиции - пронзительный, своенравный аккорд гальбанума и черной смородины. Это звучит, как призыв. И он обнаруживает себя стоящим на границе темного, молчаливого ночного леса.

Он знает, что так пахнет зелье из ее котла, в котором скрыта горечь неприступного леса и легкий, едва ощутимый холодок ночного воздуха.

Ощущая  трепет, подобный легкому испугу, он замирает, чувствуя как его сознание, насквозь пронзает властная и притягательная женственность, которая не терпит компромиссов. И не в силах сопротивляться этому зову, он выходит на тропу, ведущую в самую чащу.

Спустя мгновение колдовство меняет свой облик, обнажая чувственное сердце. Холодная зелень отступает, уступая место густому, тягучему меду, томному нарциссу и бархатной болгарской розе. Эти ароматы исходят от стволов деревьев и усеянной темными ночными цветами почвы.

Лес уже не так страшен. Аромат обволакивает его своим бархатным покровом, создавая ауру тепла и интимности, словно в этих непроходимых дебрях кто-то разжег костер и пригласил его у него погреться. В его воображении воскрес образ роковой, обольстительной жрицы, чья власть над ним абсолютная, но добровольная.

Он приближается к её дому. Луна висит над лесной чащей, как треснувшее серебрянное блюдо.

Он останавливается в паре шагов от покосившейся избушки, поросшей черным мхом, из узких окон которой сочится тусклый багровый свет варева, вырываясь из печной трубы пленительно благоухающей смесью пара и дыма.

Воздух пахнет прелрй листвой, сыростью и слегка уловимым сладким ароматом полевых цветов, но его обоняние пленяет запах зелья, бурлящего в котле. Специи, ладан, пачули и дубовый мох создают глубокий, смолистый шлейф, вплетенный в тепло амбры.

Стены избушки источают эту ароматную смолу. Она стекает с темных мшистых бревен густыми янтарными каплями. Аромат звучит на грани греха и святости.

Его даже удивляет насколько он спокоен, находясь в этом, полном опасностей месте. Но притяжение, которым пропитан сам воздух не отпускает его ни на секунду.

Дурманящий аромат завладел им всецело, открывая одну за другой все ноты своей чарующей мелодии.

Погруженный в полудрему, он не слышал, как отворилась дверь избушки, но краем глаза заметил, как от багрового зарева, сочащегося из окон, отделился темный силуэт и через мгновение снова растворился во мраке ночи.

Она шла медленно и беззвучно. Под ее босыми ногами, не хрустела опавшая листва, не шелестела трава, ее следов не оставалось на зыбкой болотистой почве. Но чем ближе к нему был ее скрывающийся во тьме силуэт, тем ярче мерцали потусторонним огнем ее глаза, отражая свет багрового зарева.

Он словно упал в небытие. Его тело вмиг лишенное одежды, обездвиженным упало на мягкий ковер из влажного папоротника.

Она нависла над ним грозовой тучей, скрывая свое прекрасное тело под мантией, а свое очаровательное лицо под ее капюшоном. Жрица сошла со своего трона и вышла в ночь, чтобы совершить древний ритуал единения.

Багровое зарево стало ярче. Его лучи проникали сквозь щели в окладе двери, окон, сквозь трещины разрушенной временем черепицы.

Он видел лишь красные глаза, горящие под капюшоном. И пока он погружался в их бездну, вьюнок обвивал его руки и ноги, лишая его способности двигаться.

Сначала она откинула капюшон, черные, как смоль, прямые волосы обрамляли бледное лицо. Огромные стального цвета глаза продолжали гореть адским пламенем, свет которого исходил от маленькой полуразрушенной избушки.

Скинув с себя мантию она ступила в лунный луч, который сразу растворился на ее теле, даруя ему свое призрачное мерцание.

В ее левой руке все еще была метла. Она не ждала его и собиралась полетать перед сном? Хотя нет, это вряд ли, она не могла не предвидеть его появления. Разве что, не будучи уверенной, что ему хватит смелости до нее дойти, она бы поднялась на метле над лесом, завлекая его звуками своего чарующего голоса.

Но он здесь. Сам пришел. Она отпустила метлу и та тут же растворилась в темноте.

Острые, длинные, черные ногти казались чем-то устрашающим на ее тонких длинных пальцах.

Синевато серая кожа продолжала мерцать, впитывая в себя млечный свет растущей Луны.

Не произнося не слова, она приближалась. Медленно. Словно кралась к добыче, которая затаилась в колючем терновнике.

Чем ближе она к нему подбиралась, тем более сильное влияние на его сознание оказывал аромат ее тела.

И вот, мгновение, и прекрасная жрица заняла свой трон. Не только глаза ее, но тело отныне отражали пламя, пылающее в избе.

Она снова погрузилась во тьму. Оставаясь темным силуэтом, проекцией его памяти, точки кипения, когда фантазии закончились и ничто более не помогает.

Казалось, сама чаща замерла, наблюдая за ними тысячами невидимых глаз.

Земля под его спиной казалась горячей, не взирая на ночную прохладу, а пальцы судорожно зарывались в мокрый мох, скребли влажную землю. Каждое ее движение отзывалось в нем волной обжигающего, почти невыносимого удовольствия. Она наклонилась ниже, ее тяжелые волосы упали ему на грудь, щекоча кожу, а в глазах, отражающих свет ведьминского окна, плясали искры безумия.

Она ускоряла темп, и воздух вокруг них сгущался, трепетал, трещал от незримого, но ощутимого электричества.

Он дышал с трудом. Глотая большими глотками холодный ночной воздух, выгибая спину, запрокидывая голову. Теряя последний воздух в молчаливой бездне ее поцелуев.

Ее длинные ногти мягко касались его кожи, но даже это ощущение на грани боли и удовольствия, рождающееся, когда она сжимала его плечи или опиралась на его грудь, не могло отвлечь его от прекрасной агонии, которую он испытывал, отдаваясь во власть ее плавных, скользящих движений.

Она поднималась ввысь клубами дыма и возвращалась, ложась на его тело густым туманом.

Но чем быстрее она двигалась, тем ближе был финал, а у него даже не было возможности удержать её. И когда удовольствие пронзило его, стирая все, что когда-либо существовало, он снова очутился у себя в спальне, прижимая к лицу подушку все еще хранящую ее аромат, звучащий на грани греха и святости, храня в себе все ощущения вечной завораживающей. ночи, из плена, которой невозможно вырваться, но лишь в этом плену ему необычайно хорошо.