Глава 27. Училка. Печка. Ничего страшного aka Порно училки

Как-то осенью, когда с дачи уже разъехались все мои «старики» и она была абсолютно и безраздельно «наша», мы заехали туда на пару дней большой компанией, состоявшей из моих бывших одноклассников. Мы также пригласили нашу бывшую учительницу географии. В школе мы уважительно называли её по имени-отчеству – Катерина Степановна, но при этом, в неформальной обстановке все обращались к ней на «ты». История с ней была из ряда вон выходящей, хотя, как оказалось позже, довольно распространённой. Будучи женщиной молодой, привлекательной и незамужней, она быстро стала любимицей всех без исключения мальчишек старше четырнадцати лет. Но ей самой больше всех приглянулся красавец-старшеклассник Вовик Хабаров, который учился в одном классе с моей сестрой. Мы не знали, чем они занимаются после уроков, закрывшись на ключ в кабинете географии, и могли лишь строить не подкреплённые никакими фактами догадки. По официальной легенде, Катерина Степановна подтягивала Вовика-недотёпу по своему предмету, так как среди её приоритетов первое место занимало повышение результатов школьного образования во вверенном ей классе. После этих «внеурочных» занятий Вовик всегда выходил с сияющей улыбкой до ушей, а спустя минут двадцать из кабинета выскальзывала сама географица, испуганно косясь на двери учительской. Со временем слухи о дополнительном образовании Вовика докатились до директора школы, строгого пожилого профессора Владимира Сергеевича, который одним росчерком пера прекратил все возможные домыслы и инсинуации. Катерина Степановна была уволена, а Вовик получил двойку по географии за последнюю четверть и был отправлен на пересдачу к пятидесятилетней училке, пришедшей на смену молодой красавице-географице.

В первый вечер нашей дачной вылазки мы изрядно подпили домашнего винишка, которое привёз с собой Костя Папаев. Все были навеселе, допоздна горланили матерные песни под гитару и разбрелись по комнатам уже за полночь. Нам с Катериной Степановной в качестве кровати досталась печка с лежанкой, стоящая в кухне. Мы протопили её ещё днём, и лежать на ней было одно удовольствие – жар от ещё не потухших угольков приятно обволакивал всё тело, и мы сбросили с себя практически всю одежду, оставшись в одних трусах. Она лежала ближе к краю, а я примостился между ней и разогретой стеной. Её тело было гладким и соблазнительным, и под её мурчащую болтовню обо всём на свете я невзначай обхватил её рукой чуть ниже груди. Она тут же перестала щебетать, повернулась ко мне и прошептала:

– Ты такой нежный.

Я пытался разглядеть выражение её глаз в тусклом свете заглядывавшего сквозь занавески уличного фонаря. Мои губы невольно потянулись к её лицу, а рука скользнула с живота вверх и легла на бархатистую грудь с выступающими, затвердевшими сосками. Мы быстро скинули остатки прикрывавшей наши разгорячённые тела одежды, сели на лежанке и стали гладить друг друга, старательно обходя интимные места. В моём мозгу, не переставая, зудела одна навязчивая мысль: «Она же старше тебя на двадцать лет. Она твоя бывшая училка». Эта мысль стучала, как молоток по наковальне, спускаясь всё ниже и ниже вдоль тела, пока не достигла области ниже талии, и, в конце концов, забила моё достоинство ниже плинтуса. Её рука скользнула к моему сокровищу, которое свисало между ног, не желая выполнять вверенную ему ответственную работу. Она попыталась вернуть его к жизни, мягко, но крепко сжав его подвижными пальцами и водя ладонью вперёд-назад. Но, увы, чему-то большему не суждено было случиться той ночью, как, впрочем, и следующей.

Я лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как жар от печки смешивается с холодом стыда, который разливался по моим венам. Катерина Степановна, кажется, не обиделась. Она только вздохнула, погладила меня по щеке и сказала:

– Ничего страшного. Бывает. Ты просто переволновался.

От этих слов стало только хуже. Её снисходительность, её взрослое понимание – всё это добивало меня сильнее, чем если бы она рассмеялась или ушла. Она повернулась на бок, прижалась ко мне спиной, и я чувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается, погружаясь в сон. А я не спал. Я смотрел на старый буфет с выдвижными ящиками, на которых моя сестра когда-то наклеила цветочки из самоклейки, и думал о том, что я – ничтожество.

Это было моё первое фиаско, которое я не мог забыть и простить себе ещё несколько лет. После этого случая таких фиаско было несчётное количество. Например, с соратницей по турклубу Катей Гончаренко – она тогда так увлечённо рассказывала о технике завязывания узлов, что я внезапно почувствовал себя верёвкой, которую безнадёжно затянули не с той стороны. Или с подругой детства Аней Голубовской – мы лежали на её родительском диване под одеялом с мишками Тедди, и, когда дело дошло до кульминации, я вдруг отчётливо представил её отца, который в соседней комнате чинил телевизор и чертыхался после каждой неудачной попытки спаять пересохшие проводки. И даже несколько раз с моей будущей женой Алиной – в первый раз это случилось в палатке на крымском побережье, и она, вместо того чтобы расстроиться, засмеялась и сказала: «Ну вот, теперь я точно знаю, что ты человек». Этот смех, странное дело, оказался лучшим лекарством из всех, что я знал.

Утром мы сидели за общим столом, пили чай с вишнёвым вареньем, и делали вид, что ничего не произошло. Катерина Степановна была особенно оживлена – рассказывала анекдоты, смеялась, и только когда наши взгляды пересекались, я замечал в её глазах что-то вроде тёплой, чуть насмешливой жалости.

Через пару дней мы разъехались. Катерина Степановна уехала первой – её подвозил Костя на своей недавно приобретённой «шестёрке». Я стоял на крыльце и смотрел, как машина пылит по просёлочной дороге, и вдруг поймал себя на мысли, что не могу вспомнить её лицо. В памяти сохранились только руки – гладкие, с длинными пальцами, которые когда-то чертили на доске контуры континентов, а теперь пытались оживить то, что отказывалось жить полноценной жизнью. И ещё слова, которые она прошептала утром, когда мы одевались, и она застёгивала пуговицы на своей блузке:

– Ты знаешь, я ведь могла быть твоей мамой. По возрасту. Но я рада, что мы встретились именно так.

Вернувшись домой, я написал стихотворение, которое вышло горьким и смешным одновременно – как и вся эта история.

Она сказала: «Ты такой нежный»,

А я смотрел на её пальцы,

Которые когда-то водили указкой

По карте мира.

Но мир умещается на лежанке,

Разогретой дровами печки.

Я хочу быть Открывателем Земель,

Но Земля закрывается на замок.

Она сказала: «Ничего страшного»,

И я немедленно согласился.

Потому что ничего страшного

Не случилось.

А должно было.

Я спрятал листок с накарябанным от руки стихом в ту же коробку, где лежала ложка от Анны, фотографии и письма. Иногда я достаю его и перечитываю. И каждый раз ужасаюсь: хотя в той истории и не было поражения, а просто «ничего страшного» – но это было самым страшным из всего, что могло случиться.

Продолжение следует...