Письмо читателя. Из сборника Эротические письма

Письмо читателя

Получил письмо от читателя. В нем, кроме дежурных комплиментов и благодарностей, неожиданно — просьба написать рассказ на важнейший сюжет его жизни. Предложение, честно сказать, огорошило. Что ответить? Как-нибудь отшутиться? Или, вообще, отмолчаться?

Походил-походил — не отпускает. Только этим и занята голова. Да не просьбой самой, а какой-то дымкой недоговоренности лиц и событий. Размытостью, что ли. Можно сказать, акварельностью. Из головы не идет, и — словно стена, ничего не пропускает.

А потом и слова стали в фразы слагаться. И — первая фраза явилась. Тут уж, ясное дело, не отвертеться.

«Я» в рассказе — это не я-автор или лицо, его временно замещающее, а он — из письма. Они — те, кто его там и тогда окружал. А эпоха — более-менее общая для всех там и тогда обитавших. Попытался даже стиль письма передать, свой подавляя. Последнее, конечно, самое трудное, почти невозможное. Себя вытеснить из себя? Но — попытка не пытка.  

Я заканчивал школу. Надо было обязательно поступать. Не идти же в армию с дедовщиной и прочими удовольствиями жизни в казарме. Знающие люди утверждали, что лучше и легче на зоне. Родители ничего не жалели. Наняли репетиторов по математике и по физике. Оба предмета мне ненавистны. Но не идти же в гуманитарии. В ценные (например, международные отношения) — не моги и подумать, в обычные — лучше уж в полотеры.

Кстати! Когда уже работал в музее: наш полотер натирал полы раз в два месяца, а, пусть и минимальную, зарплату получал каждый и полностью. В скольких местах работал, никому неизвестно. Кстати, когда не могли отыскать, за него научные сотрудники ползали на корячках.

Репетитора по математике, являвшегося к группе из четырех учеников в белоснежной сорочке, черной бабочке и в обвисших застиранных, потерявших цвет трениках, в сторону отодвинем, чтобы в сюжете главному не мешал. Жаль, конечно. Фигура весьма колоритная.

Возьмемся за физика. Не хухры, однако, мухры. Профессор! Хотя мне и студента первого курса было бы многовато. Веселый дядька с вечными шутками-прибаутками.

Тело, впернутое в воду, выпирает из воды

С силой, впернутой туды.

Узнали? Закон Архимеда! И много-много подобного. Это, понятно, что кстати. А суть дела в том, что, объясняя физические азы, постоянно, выдав кусок, он вопрошал: «Понятно, голубчик? » Таких слов от учителей я сроду-веку не слышал. Слово оттуда еще, из каких-то достославных времен гимназических, далеких от меня тогдашнего, как «Слово о полку Игореве», которое было не Мусиным-Пушкиным или по его заказу сочинено, а когда-то тогда, когда Днепр Борисфеном еще величали. Понятно, что и это все исключительно кстати.

Кроме голубчика я был на его языке еще юношей, отроком, славным мальчиком и еще много кем: от урока к уроку число имен увеличивалось, всех не упомнить.

На первых уроках мы сидели друг перед другом за письменным столом, и он говорил, а я слушал, пытаясь запомнить. Удавалось не очень. В том смысле, что я слышал и вроде все понимал, но после урока куда-то оно испарялось.

Потом его речи и мое слушанье стали сопровождаться решеньем задач. Продиктовав условие, он, давая мне время подумать, что с этим делать (кстати, это было совершеннейшим образом бесполезно), поднимался, становился за моей спиной, за движением ручки моей наблюдая.

Урок-другой, и, диктуя решение, он начал легонько класть мне руки на плечи, поглаживая и разминая. Еще пару уроков, и его теплые пальцы стали поглаживать шею, проникать под рубашку, лаская соски, наконец, добрались и до моих вечно влажных волосатых подмышек.

Следующим этапом была диктовка решения, которая производилась, уже сидя рядом со мной. Его рука скользила от колена к бедру, легко касаясь живота, двигалась дальше, а конец решения совпадал с легчайшими (то ли случились они, то ли нет) прикосновениями к моей набухшей и вздутой интимности.

И — более ничего. Иногда мне удавалось, скосив глаза, заметить, как у профессора под ширинкой росло, но о том, что могло воспоследовать за успешным решеньем задач я боялся и думать.

Что бы произошло, если бы я чуть-чуть меньше боялся, а он был каплю решительней, представить нынче не трудно. Но — тогда?! Интеллигентное пацанье сплошь было нервное: от одной мысли вставал, от одного прикосновения могли кончить в штаны, скрипя зубы дрочили, нанося здоровью вред совершенно непоправимый, как медицинская пропаганда тупо вещала. И какое ей было дело до мальчишеских писек? Правда, делалось это как-то осторожненько даже. Кстати или некстати, но признавалось, что есть у мальчиков письки. Во-вторых, эти письки, бывает, встают. И самое страшное — плохие мальчики их трогают так, что им (и мальчикам, и писькам) от этого становится очень приятно, не дожидаясь законного Мендельсона, совершенно некстати с такой фамилией проникшего в свадебный ритуал.

Думаю, профессору моему было жутко от желания своего. И кому было бы плохо, если бы, решив задачу или даже ее не решив, он раздел меня и посвятил в науку любви по-профессорски, а не по рабоче-крестьянски, хоть не на улице, так в подъезде, как водится, заплеванном, загаженном и по осени поздней довольно холодном.

Кстати, я не раз мысленно, расставшись с профессором, с ним совокуплялся. Он даже во сне ко мне приходил, называя славным мальчиком, отроком и голубчиком. После этих визитов трусы и простыню мне среди ночи приходилось менять, себя в душе стирая.

Я боялся. Он не решался. Зря. Очень жаль. А условия для не состоявшейся нашей любви были очень даже благоприятные. Жена на работе. Сын иногда дверь на мой звонок открывал. Но очень редко. Обычно и его дома не было. Мы с ним и парой слов не обмолвились. Кстати, он мне очень понравился. Моего возраста, может, чуть старше, очень на папу похож. Лицо интеллигента не в первом, отнюдь, поколении. Узок в талии, длинноног, длинные фортепианные пальцы, словом, на мой тогдашний, да и нынешний взгляд, восхитителен.

Кстати, иногда в мою ночную постель вместе с папой являлся. Приходили вместе, а вот соединялись со мной по отдельности. Во сне и не такое бывает. Один ни разу не приходил.

Зато, когда за ненадобностью вся физика из головы моей вырвалась на свободу, случайно я его встретил. Думаю, и он заметил меня, да и как не заметить, если битый час я за ним шел, на дела наплевав. Зачем шел? На что я рассчитывал? Ни на что. Просто шел. Не мог не идти. Ноги сами несли. Да и как не нести, если только-только во сне мы с ним в единую плоть, как Адам с Евой, соединились. Кто во сне был Адамом, в Еву входящим, кто Евой, Адама в себя принимающей, на эти вопросы ответа сон не давал.

Похоже, преследования моего он опасался. А может, нет? Может, и он желал меня, как я его вожделел? На эти вопросы реальность вслед за сном ответы давать не желала.  

Ходили, кружили мы по городу долго, пока он оторвался или, может, устав следить, я его потерял. Вначале папу, затем и сына.

Однако, потеряв, — я нашел. Точней, нашли меня, в сгустившихся сумерках совершенно обессилевшего отыскали сидящего, понурив голову, в скверике на скамейке, вспоминающего порнографические открытки, которые время от времени кто-то приносил и возле школы показывал пацанам. Меня на них интересовали не цыцясто-жопастые, а усато-волосатые с дрыном длинным и толстым с огромной грибастой головкой.

Мужик был одет стандартно-прилично, возраста между профессором и сыном его, вида не слишком интеллигентного, что хорошо, потому как решительного. Голубчиком не называл, разнообразными касаниями тоже не баловал, но прямо и решительно, положив руку, куда надо было и профессору отчетливо положить, спросил, хочу ли я с ним поиграться.

Не дожидаясь ответа, приняв молчание за согласие, слегка в зад подпихнув, поднял меня, завел в ближайшее парадное и, поднявшись на пол-этажа, по его выражению, меня оприходовал.

Мой первый в жизни половой акт был недолгим, особо деликатным его не назовешь, но он случился, и я был этому рад. Хотя бы потому, что в дальнейшем все было легче и проще. Коротко говоря, мужик обошелся со мною очень даже прилично. От меня не требовал ничего. Отсосал, полапал, дал выдрочить свой — такая любовь. Кстати, тот дом с тем парадным и по сей день существуют. Когда прохожу мимо — первое совокупление свое вспоминаю.

Кстати, жутко словечко это люблю. Синонимов пруд пруди, но это всегда выбираю. Только почему объяснить затрудняюсь. Нравится. Вот и все. Хотя это, конечно, не объяснение.

Ныне я не себя тогдашнего — больше профессора понимаю. Пацаненок. Сама невинность девственная наивная. Едва припухлости детские спали. Только-только подбородок стал изредка брить. А между ног до боли в яйцах то и дело пожар, потно набухает и мучительно в исходное положение возвращается, чтобы снова набухнуть. А у профессора несомненный талант педагога, жажда знаниями с голубчиком, отроком поделиться, выдержка и терпение, умение собственное желание крепко взнуздать. С другой стороны…

— Да ну ее сторону клятую эту, если жить не дает.

— Только что же будет, когда каждый станет сторону эту подальше куда посылать? Культура есть система запретов.

— Да пошли ты эту систему!

Раздень парнишку! Ему и себе сделай в системе запретов поблажку руками и языком, и главным орудием, в запретные места проникающим. Возьми и введи, научи, покажи, как мгновения потного счастья, словно золото, старатели добывают. Кто по крупице, кому самородки случаются. А тут — самородок! Еще и какой! Миг — он тебя, ты — его всю жизнь будете помнить. Впрочем, и без мгновения, которое он испугался остановить, всё равно не забудете. Не остановил мгновение — потому не Эйнштейн, а профессор, репетиторством подрабатывающий на мелкие удовольствия.

Последний абзац — это цитата из письма читателя, которое, хоть и не позвало в дорогу, как писалось нередко в те времена, зато из него рассказ сочинился.