Глава 26. Радуга. Венеция. Русалка

В конце прошлого тысячелетия мне открылась Радуга. В то время слово «радуга» ещё не было нецензурным, и автостоп был вполне почтенным занятием. Летом девяносто восьмого, путешествуя автостопом с новым другом из Питера, Лёхой, мы встретили ребят, выглядевших так, как будто они прилетели из другой галактики: косички и бороды с вплетёнными в них разноцветными нитками, психоделические футболки, джинсы-клёш с протёртыми коленками, вязаные рюкзаки с нашитыми на кармашки пацификами, разноцветные хайратники. И я, и Лёха впервые видели хиппи вживую в таком количестве.

Они сказали, что едут на фестиваль, и позвали с собой. Я располагал временем (до начала учёбы оставалось ещё полтора месяца) и с удовольствием принял приглашение. Лёха поначалу отнёсся к банде хиппи с настороженностью, но, в конце концов, тоже согласился поучаствовать в этой авантюре.

Оказалось, что фестиваль под названием «Радуга» был не совсем фестивалем с чётко обозначенной программой музыкальных выступлений, а скорее сборищем людей всех национальностей и цветов, которые просто жили вместе на природе в течение месяца, пребывая в атмосфере полной расслабленности и благодушия. Вместе играли музыку, готовили еду на кострах, танцевали, жонглировали поями, курили и пили бесконечный чай. Больше всего нас удивило, что это было первое международное собрание Радуги в России. Туда съехались люди со всех концов планеты: американские циркачи, йогины из Тибета, астролог из Венесуэлы, индийский баба, целитель из Канады, немец-библиотекарь, разводчик собак из Ирландии и ещё множество персонажей, которые говорили, пели и смеялись на смеси языков, которая образовалась в результате разрушения Вавилонской башни.

В основу движения Радуги легло пророчество индейцев хопи: «Придёт время, когда Земля будет становиться всё более больной, и тогда соберётся новое племя из людей всех культур Земли, людей, которые верят в поступки, а не в слова. Они будут вместе трудиться, чтобы излечить её. Их будут называть Воинами Радуги».

Отношения на Радуге строятся по принципу: Я наколю дров, ты сходишь за водой. Я порежу морковь, ты помешаешь кашу. Я выкопаю яму для туалетов, ты натянешь тент для общей кухни. Я проведу семинар по йоге, ты расскажешь о том, как делать массаж. Я устрою детский праздник, ты организуешь шахматный турнир. Я построю лабиринт, ты сделаешь кукольный театр. Я привезу с собой ноты, ты краски. Я увезу мусор, ты – общие котлы. Радуга – это не организация, у неё нет лидеров – только добрая воля каждого.

Нас с первых же секунд закружило и засосало в водоворот радужной жизни. Лёха как-то сразу потерялся из виду, и только на третье утро я обнаружил его посреди леса, завернувшимся в спальник вместе с обнажённой огненно-рыжей израильтянкой. Оказывается, мой питерский друг не терял времени даром.

Меня абсолютно покорил дух свободы, искренней дружбы и равноправия, исходивший от радужных людей, и с тех пор я стал завсегдатаем собраний Радуги. Каждое лето я выгадывал месяц-полтора, чтобы съездить в очередную страну, принимавшую Европейскую Радугу. В следующем году я побывал в Венгрии, где вместе с тремя тысячами других людей наблюдал полное солнечное затмение. Потом были Румыния, Хорватия, Италия, Франция, Германия. И всякий раз судьба сводила меня с удивительными людьми, среди которых попадались весьма любопытные персонажи противоположного пола.

Одна из них – Nina Bombara из Венгрии. Мы познакомились на итальянской радуге, на кухне, когда нарезали овощи для общего ужина под задорные баджаны в исполнении группы кришнаитов. Она была цыганкой, со всеми вытекающими – жар от неё исходил такой, что я только и мечтал о том, чтобы окунуться в ледяную речку, протекавшую позади построенной из брёвен и тентов кухни. Неуёмно болтая на смеси английского, венгерского, немецкого и цыганского, Нина внимательно разглядывала меня слегка сощуренными глазами, как бы пытаясь оценить, на что способен этот представитель царства мужчин.

Она рассказывала, что работает в приюте для брошенных детей, большинство из которых – цыгане. Она любит классическую музыку (удивление, смешанное с очарованием!), особенно Грига. У неё три старших брата и младшая сестра. Её мать работает на производстве мягких игрушек в Сегеде. У её отца есть машина – Фольксваген Транспортер 1987-го года выпуска, на которой они путешествуют всей семьёй.

У Нины была какая-то физиологическая дисфункция: на подбородке и под носом рос заметный тёмный пушок, как у преждевременно повзрослевшего юнца-восьмиклассника. Но это меня ни капельки не смущало, а наоборот, подбрасывало в мою тарелку с кашей кисловато-сладкую изюминку. Во время большой тусовки в главной типухе, устроившись на ворохе чьих-то курток, от которых пахло потом и травой, мы весьма откровенно трогали друг друга за всякие места, а по другую сторону от костра кто-то бил в барабаны и пел мантры. Нина кусала меня за плечо, чтобы не закричать, и я чувствовал, как её пальцы впиваются мне в спину, оставляя синяки, которые потом не сходили неделю.

После Радуги мы путешествовали автостопом. Это было безумие – мы выглядели как два бомжа с карнавала: на мне был её разноцветный вязаный шарф поверх дырявой футболки и серая твидовая шляпа с огромными полями, как у Незнайки, а она напялила мою джинсовую куртку, которая болталась на ней как мешок. Мы ловили машины на трассах Италии, и водители, глядя на нас, либо улыбались и подвозили бесплатно, либо наспех крестились двумя пальцами и ускорялись. Ночевали мы в хостелах, где пахло ароматическими свечами и жареным луком. В одном из них, где-то под Вероной, ночью отключилось электричество – просто вырубило всё разом, и мы остались в полной, абсолютной темноте, в комнате, где спали ещё четверо незнакомцев. Нина шепнула мне что-то на ухо, я ничего не понял, но почувствовал, как её рука скользнула мне в штаны. Мы любили друг друга прямо на полу, стараясь не дышать, и я слышал, как скрипели койки соседей, которые, кажется, тоже не спали. Это было странно, почти нереально – будто мы двигались в невесомости, на ощупь, не имея возможности заглянуть друг другу в глаза.

По дороге нас нагнала девчушка с Радуги, хорватка Zara – высокая, с крашеными дрэдами, острыми скулами и нагловатым прищуром, которая сразу положила на меня глаз. Она не скрывала этого и постоянно тёрлась об меня плечом, когда мы вечерами сидели у костра. Через пару дней мы втроём доехали до Венеции и остались ночевать на пляже. Луна отражалась в воде, и казалось, что город висит между небом и морем, как мираж. Когда Нина ушла гулять одна по ночному городу, Зара воспользовалась случаем.

– Ты не против? – спросила она, глядя на меня в упор, и я понял, что она не примет отказа.

Мы лежали на песке, в тени старой лодки, вытащенной на берег. Она заставила меня вылизать её гладко выбритую игрушку, которая пахла морской солью и чем-то сладковатым, как спелая дыня. Она кончила с дикими стонами, зажимая рот ладонью, и я чувствовал, как её бёдра дрожат под моими пальцами. Наутро я взглянул на неё и невольно зажмурился: у неё было абсолютно распухшее, покрасневшее лицо – видимо, от аллергии на какую-то местную еду. Глаза заплыли, нос распух, и она походила на боксёра после тяжёлого боя. Меня это зрелище сразу отвернуло – я не мог смотреть на неё без странного чувства брезгливости, смешанного с виной. Я вернулся в объятия своей цыганки, которая, как ни странно, ничего не спросила о прошедшей ночи. Только улыбнулась и протянула мне остывший кофе в бумажном стаканчике с надписью Cola Light.

Распрощавшись с Зарой, мы доехали до Мюнхена, куда к этому времени переехал по работе мой друг Жора Спиридонов – они с коллегами снимали просторную квартиру в первом этаже трёхэтажного кондоминиума с выходом в небольшой уютный садик. Мы остались ночевать у Жоры, расположившись на матрасе у приоткрытого окна, выходящего на задний двор. Ночью я проснулся от стука двери в коридоре – она ушла в город гулять, и спустя минут сорок вернулась с каким-то немецким парнишкой-гопником с выбритым затылком и массивной золотой цепью на шее. Они не заметили, что я не сплю, да и им было всё равно. Они шумно сношались, как уличные собачки, прямо на том самом диване, где мы все вместе пили чай пару часов назад. Я смотрел на их тени, которые плясали на стене в свете уличных фонарей, и чувствовал не ревность, а странное облегчение. Наутро мы разбежались в разные стороны. Я пожал её ладонь, она поцеловала меня в щёку, и мы больше никогда не виделись, хотя ещё какое-то время переписывались, пока я не потерял доступ к электронному ящику. Я до сих пор не знаю, как сложилась её судьба.

Inness из Польши была совсем другой. Я встретил её на Радуге в Хорватии, на берегу Адриатического моря. Завораживающая красота – тонкие, аристократические черты, огромные серые глаза, которые смотрели с лёгкой грустью, будто она видела что-то, что остальным было не доступно. Она красиво играла на гитаре и пела очень нежным голосом – песни о море, о ветре, о звёздах. Мы сидели у костра, и я смотрел на её пальцы, перебиравшие струны, и думал, что она похожа на русалку, которую выбросило на берег.

Я пытался соблазнить её на пляже, когда все ушли купаться. Мы сидели на тёплой гальке, я обнимал её, примостившись сзади, массируя её маленькую грудь с острыми сосками, которые торчали, как две шпильки, от моего прикосновения. Я чувствовал её гусиную кожу под пальцами, слышал, как сбивается её дыхание. Она закрыла глаза и откинула голову мне на плечо, и я уже подумал, что сейчас всё случится. Но на пляже было людно – мимо бегали дети, кто-то играл на флейте, разносчики пиццы сновали туда-сюда. Не прошло и пяти минут, как она резко открыла глаза и отодвинулась.

Вечером она тайно собрала свой рюкзак, пока я дежурил на кухне, и уехала, не попрощавшись. Укладываясь спать, я нашёл записку, засунутую в мой спальник: «You are nice. But too persistent». Так и не знаю, чем я мог её обидеть или напугать. Может быть, она почувствовала, что я ищу в ней не её саму, а очередное приключение.

Я лежал возле своей палатки, укрывшись спальником, и смотрел на звёзды. Было тихо, только море шумело невдалеке. Я вспомнил всех: Дашу, Анфису, Марту, Улю, Алёну, Еву, Анну с её ложкой, цыганку Нину, которая трахалась с немецким гопником на диване в гостиной, и эту польскую русалку, которая уплыла в ночь. И я подумал: может быть, я и есть тот самый воин Радуги, только воюю я не с болезнями Земли, а с собственным одиночеством. И проигрываю эту войну каждый раз.

В ту ночь ко мне пришло стихотворение. Оно было коротким, как и все мои предыдущие романы.

Где ты, племя моё?

Среди звёзд или в сердце планеты?

Я хочу лечить Землю,

Но не могу вылечить и себя.

Я уснул под шум волн, и мне снилось, как я иду по радуге, и она медленно исчезает прямо у меня под ногами. А на другом конце радуги стоит девушка с рыжими косичками, которую я когда-то знал. Она машет мне рукой, но я не могу до неё дотянуться, как ни стараюсь.

Наутро я собрал рюкзак и поехал дальше. В конце концов, Радуга ждала меня снова, в следующем году.

Продолжение следует...