Глава 24. Институт. Плащ. Гаражи

Параллельно всей этой суматохе – походы, бани, книги, и проч. и проч. – я учился в аспирантуре на филологическом факультете. И там, на третьем этаже старого корпуса, в аудитории со свежевыкрашенными стенами и запахом мокрого мела, я впервые увидел Еву.

Она училась на журфаке, но почему-то постоянно торчала в нашей библиотеке – сидела в углу, читала Бродского и делала вид, что её никто не интересует. Рыжие волосы, заплетённые в две косички, длинная шея, на которой дрожала тонкая жилка, когда она пила кофе из бумажного стаканчика. И омут огромных зелёных глаз, ныряя в который я боялся утонуть.

Я подходил к ней несколько раз под разными предлогами: спросить, свободно ли место рядом, попросить ручку, поинтересоваться, не видела ли она книгу Бахтина о Рабле. Она отвечала односложно, вежливо, но без искры. Я решил, что она либо слегка замороженная, либо неприступная, либо у неё уже есть кто-то, кто умеет плавить её лёд лучше меня.

Но я ошибся.

Всё случилось на концерте нашей институтской группы, которая периодически выступала в актовом зале на праздники. Я уже порядком набрался шампанского и не помнил, как подошёл к ней, взял за руку и пригласил потанцевать со мной медляк. Она не отстранилась. Мы кружились в тёмном зале, мимо нас проплывали лица студентов, преподавателей, каких-то незнакомых людей с бокалами. Я смотрел на неё, а она – на мою грудь, потому что не решалась поднять глаза.

– Ты чего такая зажатая? – спросил я.

– Я не зажатая, – ответила она. – Я просто не знаю, что сказать.

– Не говори ничего. Танцуй.

После концерта мы пошли гулять по набережной Свислочи. Было два часа ночи, город спал, и только редкие машины проносились по проспекту, оставляя после себя мокрый след на асфальте. Я предложил зайти в пустой двор – там были старые качели и бетонные клумбы, заросшие сорняками.

Мы сидели на качелях, раскачиваясь взад-вперёд, и молчали. Потом я коснулся пальцами её ладони и поцеловал. Она целовалась неумело, словно боялась сделать что-то неправильно, но от этого становилось только острее – будто я снова был подростком, который первый раз трогает девочку в подъезде.

Мы укрылись от тусклого света уличных фонарей за гаражами, я снял свой плащ и расстелил на земле.

– Ты серьёзно? – прошептала она, оглядываясь по сторонам.

– А ты не серьёзно? – спросил я, прижав её к стенке гаража.

И тут она укусила меня за плечо. Я взвыл, но не от боли – от неожиданности. Не дав мне опомниться, она расстегнула мою ширинку, задрала юбку, повалила меня на расстеленный плащ и села сверху, прямо на этой грязной земле, в этой подворотне, где в двух метрах от нас спал бездомный пёс.

Это было дико и грязно. Но это было лучшее, что случалось со мной за последние полгода.

Наутро я проснулся в своей постели – один, с налипшими на лоб волосами и смутным воспоминанием о том, как я потом долго искал по карманам ключи, и как она смеялась, когда я споткнулся и упал в лужу. Её номер я не записал. Я помнил лишь её имя – Ева. Но больше я её не видел. Говорят, она уехала в Киев, встретила какого-то фотографа и вышла замуж.

Было немного обидно, что она завершила отношения так неожиданно, и эта обида вылилась в стихи с горьковатым привкусом.

Я влюбился в твои рыжие косички

Я влюбился в твои рыжие косички

Я влюбился в твои рыжие косички

Навсегда… Я думаю, навсегда!

А в один прекрасный день

Я отрежу их и съем

Просто так возьму и съем.

Нет, совсем не просто так –

От любви возьму и съем.

И просраться не смогу

И просраться не смогу

Очень долго и мучительно

Просраться не смогу.

А потом, когда просрусь,

Очень сильно удивлюсь.

А потом, когда просрусь

Буду просто поражён:

Были рыжие, красивые

Были лёгкие, воздушные

Были длинные, пушистые –

Стали грязные, вонююючие.

Но всё же, тем не менее,

Чудесные косички,

В которые влюбился навсегда.

Я иногда вспоминал её, проходя мимо старых плащей в секонд-хенде, но со временем эти воспоминания превратились в туманный образ с голубоватой жилкой на шее, обрамлённой двумя тугими косичками.

Продолжение следует...