Пастернак

Я не успел заснуть, как меня кто-то похлопал по плечу.

- Ну чего тебе?

- Слышь, Пастернак, тебя Лера зовёт, — Гоголь оскалился, показав фиксу в уголке рта.

Лера был Лермонтов, один из смотрящих, он писал тексты для многих звёзд, поговаривали, сам Киркоров что-то пел на его стихи.

- Проходи, Пастер, разговор к тебе.

- Весь внимание.

- Нужно убрать из твоего рассказа одну из баб, сам решай кого.

- Нууу... А что так?

- Да хозяину не понравилась эта элгэбетэшная связка, оставь одну или пусть по-старому будет, этот твой Лёха пускай ещё побегает от одной к другой.

- Но я... У меня уже развитие сюжета на этом...

- Ну давай грохнем одну из них, давай жену, а та пусть воспитывает детей как своих и ещё сама родит. Хозяину понравился секс с беременной, его жена тоже оценила.

- Рад, конечно, но мне обдумать надо.

- Вот и подумай ночью и не тяни, прибавь скорости, если что нужно — не стесняйся, куреха, чай, может быть, водочки?

- Да я... Нет, не нужно, вот если бы бабенку мне на часок.

- Ладно, переговорю. На нашем этаже в 4-10 и 4-17 женские хаты, спишись, может, кто и даст тебе, хе-хе.

Я взял лист бумаги.

"С уважением, подруги, хорошего вечерочка и короткой недели, пусть солнце в хате рисует акварели.

Ищу зазнобу, корячится свиданка.

Ты должна быть стройной, как саранка.

Пахнуть хвойным лесом, а в глазах озёра.

Груди с перевесом, ну и жопа тоже.

Ноги магистрали в транссибирских далях.

Мы с тобою, краля, голубей поймали.

Заберём их крылья, улетим в окошко.

Облетим всю землю, отдохнём немножко.

Пастер, хата 4-06"

Через час прилетел ответ.

"Здравствуй, милый друг.

Всей хатой читали ваше письмо.

Желающих с вами встретиться набралось 24 девочки, все красавицы, с озёрами и холмами, у двух океаны, у трёх перевалы и одна из степи, монголка.

Мы узнали о вас, что вы по беспределу прокурорскому, и готовы помочь телом и душой, уточните параметры или мы сами проведём конкурс красоты, и вам достанется победительница".

Ответ из бабской хаты вызвал полемику в мужской, поэты требовали Монголку, а писатели были за проведение конкурса, но сами хотели быть судьями.

"Пастер, — кричали поэты, — выбирай монголку, степной ветер, ковыль под копытами и суттэй цай в юрте".

Писатели гнули своё: "Пусть покажут себя, хотим выбрать лучшую".

Заскрежетали замки, дверь отвалилась, и меня вызвали на флюорографию. Вертухай проводил меня в санчасть и оставил у кабинета. Вышла женщина лет сорока пяти, в брюках и куртке, она пропустила меня и велела раздеваться. Брюки так соблазнительно обтягивали её зад, что я не выдержал и шлёпнул. Она обернулась и спросила:

- Что это было?

- Комплимент.

- А в ШИЗО не хочешь за это?

- Готов понести любое наказание.

- Из какой камеры?

- 4-06.

- Литературная?

- Писательская.

- За что сидишь?

- Повесть про любовь.

- Понятно.

- Замужем?

- Какое твое дело?

- Я вас хочу.

- Всё, писатель, до***делся, куму напишу на тебя.

- Постой, как хоть зовут?

- Тебе-то что?

- Героиней будешь главной, про любовь в изоляторе.

- Что, правда напишешь?

- Ты мне сниться будешь.

- Женатый?

- Бросила.

- Пил?

- Писал.

- Ну ладно, давай, заходи в кабину.

- Не дышать.

- Выходи.

- Как всё-таки зовут?

- Ну Людмила.

- Красивая ты.

- Ага, у вас тут все красивые.

Я обнял её и прижал к себе, она чуть локотки подняла, а я уже язык в рот засунул и начал искать. Нашёл. Она глазки прикрыла и задышала прям грудью. Я помял холмики и начал брюки с неё стягивать.

- Ты что, ошалел, дурной?

- Пусть меня в ШИЗО сгноят, но я тебя сейчас так отделаю, вовек не забудешь.

- Ты только аккуратно и только в передок.

- Сюда никто не зайдет.

- Нет.

Она была в сереньких трусиках, я положил её на кушетку и развел ноги, под трусиками были густые заросли, я раздвинул лепесток и вошёл нагло и бесцеремонно. Ей понравилось, я не спешил, когда кончил, она села, а я повернул её голову и приблизил член, она попыталась отвернуться, но я крепко держал, и ещё раз, и ещё. Ротик приоткрылся, и я проник неглубоко, пусть привыкнет. Она помуслявила, и я начал двигаться, удерживая руками голову. Потом я развернул её и вошёл сзади, она заохала, второй раз я дрючил её подольше, она кончила не менее трёх раз.

- Виктор, вы бооольшой писатель.

- Людочка, вызови меня завтра ещё разок?

- Неужели тебе этого было мало?

- Завтра узнаешь, ты ещё сверху не скакала, тебе понравится.

- Ну не знаю, влюблюсь в тебя, пропаду.

- Я свободный, будешь женой писателя.

- Ну... Я-то замужем.

- Сама думай, писатели на дороге не валяются.

- И детей двое.

- Ошибки молодости.

- Ну почему, я по любви выходила.

- А потом что, завяли помидоры?

- Да, у всех так, наверное, рано или поздно.

- Ну и хорошо, ты одну жизнь прожила, а теперь другую.

- Страшно всё заново начинать.

- В этом-то и есть вся поэзия.

- Да какая тут... поэзия, если мужик не пьёт, то импотент, а если...

- Что, твой непьющий?

- Да уж лучше бы пил.

- Даа, не повезло тебе.

- В начале всё хорошо было, а потом... сидит играет в игры, яйца все отсидел, что папа, что сынуля, одни игры на уме.

- Компьютеры — это зло, а интернет — величайшее из всех зол, человек думать перестал.

- А ты, я смотрю, другой, и аппарат работает, а?!

- Да неет, такой же, это здесь, за забором, люди, а по ту сторону мумиё одно.

- Завтра расскажешь про себя, пошли, а то потеряют.

- Меня или тебя?

- Послушай, Витя, ты не будешь рассказывать про это?

- Я повесть напишу.

- Повесть можешь, в камере не рассказывай, мне ещё тут работать.

- Ок, не думай об этом, никто не узнает.

- Спасибо.

Вечером за "купчиком" обмолвился, что, мол, не участвую в конкурсе красоты, без меня, типа, выбирайте, на меня покосились и давай шептаться. Через час Лера подошёл.

- Чё, Пастер, баба больше не нужна?

- Нет, хлопотно это, я сам передёрнул.

- Смотри, увидят, могут и зачуханить.

- Да я сегодня в рентген-кабинете успел.

- Что, серьёзно?

- Ну, пока она мне: «Не дышите», я вовсю наяривал.

- Так ты его облучил, вдруг стоять не будет?

- Да не, вот если она его сейчас на снимке увидит...

- А-ха-ха-ха, а ну, если завтра ещё вызовет, то точно, как ты сказал.

- Посмотрим.

- Там ничего такая, а?

- Да я не разглядел.

- Пацаны, кто видел её, все в один голос: «Станок годный».

- Ну, если вызовет ещё, постараюсь рассмотреть.

- Ну ты, Пастер, давай, не тяни, пиши, а то хозяин всю плешь проел, твои рассказы самые интересные.

- А что другие?

- А... Онанисты литературные, одни выебоны, пишут хрень всякую, все под одну гребёнку, думают, что эту **иту ихнюю кто-то читает. Толстого, б**ть, никто уже не читает, а эти всё пишут.

- Ну а я-то такой же.

- Ну не скажи, у тебя ёбля, а у них секс, а это бооольшая разница.

- Ну, спасибочки.

- Не кашляй.

Днём до обеда меня опять повели на больничку. Людмила чуть сильнее подвела глазки и чуть ярче накрасила ротик. Закрыв дверь на щеколду, я прижал к себе эту бабенку. Задница была у неё что надо, сняв с неё брюки, моим глазам предстали белые трусики, я чуть погладил рукой между ног, и она запыхтела, я вытащил свою штуковину и вопросительно моргнул, она кивнула и улыбнулась.

Она так аппетитно причмокивала, что я не смог долго продержаться, она проглотила, потом, промокнув тыльной стороной руки губки, она снова взяла в рот. Сосать она умела, никак моя последняя, которая три месяца водила меня по тургеневским местам, а когда я наконец засунул ей в рот, её чуть не стошнило. С тех пор я дал себе зарок никогда не встречаться с бабами, которые пишут про любовь, а сами при этом не умеют сосать или не любят. Пошли они на *уй со своей писаниной. Я тогда устроил скандал и со многими разругался, меня, конечно, вышвырнули, но я и сам бы ушёл из этого сраного общества безмозглых поэтов.

Всё это вдруг пронеслось у меня в голове, пока мне сосали в кабинете флюорографии. Как я ей и обещал вчера, насадил на своего скакуна и прокатил над небом в трёх **аных метрах. Почему, **ять, именно три метра?

Короче, я кончил два, не три, а два раза и попросил Людмилу через недельку повторить медкомиссию.

Она просто махнула мне рукой — мол, иди, надоел уже, и я вышел.

Не стал я никого убирать, пусть будет всё в точности так, как было на самом деле.