Семейная фишка или Семейный натуризм фото видео

Семейная фишка

Вот уж истинно: кому война, а кому мать родна. Не знаю, согласятся ли с этим те, кому досталась война, но те, как я, кому мать родна выпала, вполне, с нашим большим удовольствием.

Это к тому, что мне повезло. Из горького сладкое вышло. Это в Библии так или что-то похожее, точно не помню. Я не по этому делу. Скоро сами поймете. По порядку давайте. Я ведь не писатель, тем более нынешний, который самое простое запутает, чтобы читатель мозгами в унисон ему шевелил.

А если нечем тому шевелить? А если ему не охота? Продаешь книгу — о читателе позаботься. А если сноб — то не продавай, в заблуждение не вводи. На продуктах ставят значки разноцветные. Предупреждают покупателя: много соли или сахара много. Так и здесь, ставьте на обложке какой-нибудь знак предупреждающий: так, мол, и так, мало извилин — не покупай, как про электрический столб: не влезай, парень, убьет!

Короче. Если ждете чего-то такого, писательского, валите. А если желаете рассказ честный услышать о случае из жизни нормального пацана, то welcome!

Правда, старики скажут, что я пацан не очень нормальный. Не в том смысле, что за это надо меня линчевать, это и деды бы вряд ли потребовали, но уж точно нормальным бы не назвали. Что с них возьмешь? Расисты, женоненавистники, гонители мысли вольной и справедливости, равноправия и прочего. Да, я люблю пацанов. С девчонками дружу, но не лапаю, под юбку не лезу. Неинтересно. Зато пацанам в штаны с удовольствием. Особенно если там много всего. Как у бойфренда моего, о котором, точней, о семье его, еще точней, об отце его мой рассказ.

С бойфрендом познакомился в баре. Он уже третий год в универе учился, в том, кстати, в котором его отец многие годы что-то математическое преподавал. Я из другого племени. История искусств, литература, понятно, к математике отношения никакого. На это есть калькулятор. Мой друг пошел по отцовским стопам. Видимо, в детстве папаша сыночку башку здорово всякой цифирью заморочил.  

В бар я наведывался аккуратно, как и на занятия, кстати. Я вообще человек аккуратный, порядок люблю, вот и рассказываю, как все это было.

В университет я поступил почти что невинным. Нет, конечно, сексом я с лет четырнадцати занимался, но редко. Раз в месяц, а то и в два, и партнеров не много: два-три в год. Как кот наплакал. Коты разве плачут? Не знаю.

А в универе с его баром гейских знакомств меня, как говорил выспренно папа, ловца мгновений беглых бытия, понесло. Мама бы сказала, что я сорвался с цепи. Но они не знают, что я сорвался. Хотя то, что гей, родаки знают давно. Пацаны у меня и ночевать оставались — родители сами их приглашали, напоминая, чтобы своим позвонили.

Короче, дома цепь, хоть и длинная, все же была. А тут — полетели! Каждую ночь моя жадная попа принимала в себя тугую пацанскую плоть, которая в нее аккуратно спускала горячую малофью. Предохранялся я тщательно, аккуратно, я, как вы помните, уже говорил, порядок люблю.

А сосед мой по комнате его не любил. Может, и любил, только вокруг него всегда был бардак. Это меня не устраивало, и мы решили расстаться по-доброму. Теперь мы друзья. Но не подумайте. У нас ничего с ним и не было. Так, пустяки. Как-то раз выпили и подрочили. Это не в счет.

Повесили объявление об обмене. И в первую же ночь мы с новым сожителем согрешили. С тех пор мне никто не был нужен. Я и в бар один ходить перестал. Если что — вместе с ним. Других посмотреть, себя показать. Чтобы не одичать.

Друга описывать я не буду. На вкус и цвет, как говорится, не накинешь платок, что же, если по моему описанию кому-то он не будет приятен? На кой читал до сих пор? Будет обидно. И мне вместе с ним.

Когда, перетащив барахло, все разложил аккуратно, тщательно, порядок навел и пошел в душ, я сразу подумал, что мне повезло. Пошел в душ при почти незнакомом парне в трусах, а вернулся, неся их в руках, полотенцем забыв обернуться.

Первый шаг из душа сделал спокойно, на втором о мой внимательный взгляд немножко споткнулся, сделав третий, остановился и, направление поменяв, двинул ко мне, уже готовому его дружбу принять сперва в рот, а затем и туда, куда он ее ввести пожелает.

Нет, ни первое, ни последующие наши совокупления описывать я не стану. По той же причине, что не описывал внешность моего, хотел вдруг написать сокамерника, но вовремя спохватился. Никто, конечно, свободы ни его, ни меня не лишал. Мы ее себя сами лишили. Любя и уважая порядок и помня, сколько стоит родителям универ, занятия посещали, работы писали, сдавали экзамены, зато ночами…

Не скажу, что сначала так уж много нового я с ним в постели познал. Зато даже известное исполнялось так тщательно и аккуратно, с таким знанием дела, что стоило дорогого. И был у него главный, доселе мной неизведанный трюк, который меня до сумасшествия доводил. Все, что предшествовало, было лишь увертюрой высокого качества, а в апофеозе он был просто невозможным кудесником.

Размяв, приготовив, смазав собственным соком, он, боком уложив меня на подушки как-то так, что, когда входил полной раздувшейся мощью, в самые глубокие, самые заветные закоулочки моего естества проникал. Ко мне прилипая, он мелкими частыми толчками до исступления доводил. По мере приближения к моей самой заветной заветности что-то во мне из глубиной глубины навстречу мощному желанию его поднималось, тянулось, чтобы принять, обнять, впустить в себя, после чего, казалось, мы вместе над постелью под напором великого чувства взлетали и летели подобно шагаловским любовникам над универом, над парком, и, как-то вывернувшись, обрызгивали белесым земную жизнь, радостей неземных не лишенную.

Все особенности и тонкости фишки его были мне недоступны. Что и требовалось: меня волновал спектакль, а не его закулисье.

Если написал непонятно, пардон. Попробую короче. Он так классно трахал меня, как никто до него. А только в универе перед ним у меня было десятка два, подцепленных в баре классных полнотелых активов с солидными гроздьями между ног. Так что было сравнивать с чем.

Мы, составляя прекрасную пару, со стороны наверняка классно смотрелись. Когда я принимал его желание бешено напряженное, он меня со всех сторон щедро охватывал рельефной плотью своей и щедро ласково поглаживал во всех местах, в интимных надолго задерживался, пока я всхлипом давал понять, что можно двинуться дальше. Короче, взаимопонимание было полнейшим.

Смотрелись, но никто на нас не смотрел. Никого мы и близко не подпускали. А зря. Зрелищем могли бы и поделиться. Бывало, кто-то на эту роль напрашивался, но, повторю, бесполезно.

И ему было со мной хорошо. Спуская, он так орал, что сначала соседи, проявляя свой гуманизм, стучали, не нужна ли нам помощь. В один голос мы отвечали, что никакая помощь нам не нужна, сами прекрасно справляемся, идите помогайте обездоленным и одиноким, укрепляя их веру в человека и его врожденную доброту.

Конечно, столь многословны мы были только когда, спустив и едва вытершись, потиху друг друга, остывая, немного через силу ласкали. Ну, знаете сами.

Кроме многословия после любви на нас жор нападал. Так что мы заранее перед ночью любви горы жратвы закупали. То есть, почти каждый день, потому что наши тела требовали любить друг друга каждую ночь, и этим требованием пренебречь никак мы не смели.

На каникулы мы должны были разъехаться. Я, понятно, к родителям. Он сперва к матери в большой город, затем на маленький остров к отцу.

Долго друг без друга мы жить не могли. Потому договорились. Он побудет у матери неделю, а я у своих. После этого живем вместе неделю на острове, потом переезжаем ко мне.

Согласно плану, тщательно и аккуратно его исполняя, я прилетел на остров и стал его дожидаться: разница была пару часов. Не успев выпить кофе в буфете, получил эсемеску: на остров его самолет не пустили, посадив по пути.

Оказалось. Про ураган знали заранее. Тот остров должен был, проигнорировав, обогнуть. Но то ли ураган передумал, то ли у синоптиков пошло что-то не так, но и остров попал под раздачу.

Короче. Через полчаса мне на плечо положил руку не старый вовсе еще человек, и еще через полчаса мы с отцом моего друга сидели за столом в его доме в деревушке, которую, словно навес, защищала скала, что спасало деревню от всех горных несчастий: оползней, камнепадов, наводнений и, тут он, скорчив дикую рожу, добавил, словно по башке тяпнув меня, гомиков гнойных. В ответ я улыбнулся так кривовато, что он тотчас перевел разговор на актуальность, на ураган.

Как только, поужинав и обо всем на свете поговорив, мы по комнатам разошлись, представление началось.

Затрясло. Загудело. Завыло. Заныло.

По крыше забарабанило.

Электричество, помигав, сдавшись на волю стихии, погасло.

Мне стало не страшно, мне стало до ужаса жутко. В полудреме стало казаться: вот-вот бешеный, безбашенный ветер ворвется и вместе с ним отец моего бойфренда, чтобы меня, пидора гнойного, линчевать.

Словно почувствовав это, он, постучавшись, занес мне свечу и, присев на кровать, стал рассказывать, что в этих местах это дело обычное. Ненастье, не причиняя большого вреда, обходит их островной горный рай стороной. Говоря, он стал ерошить мне волосы сперва на голове, затем на лобке, после чего, сдернув одеяло, лег рядом со мной и, доведя меня до готовности, примостил между подушками прекрасно знакомым мне образом.

Как и с сыном его в конце концов мы, повторив семейную фишку, шагаловски взмыли над деревушкой, над ураганом, над всем на свете, что и повторяли, пока друг мой не прилетел, которого о генезисе его коронного номера до нашего расставания я, хоть, свербя, подмывало, спросить не решился.