Встреча в Ленинградской коммуналке

Был конец октября, когда солнце в этих широтах окончательно сдается, а небо над Обводным каналом превращается в сплошную свинцовую корку. Я стоял на кухне, рассматривая трещины на потолке и вдыхая многослойный запах чужого жилья — жженая гречка, хозяйственное мыло, застарелый табачный дым, впитавшийся в обои еще при Брежневе. Где-то за стеной орал телевизор, шла какая-то передача про здоровье.

Зинаида, Зинка — так я звал её последние полгода, пока мы трахались по углам моей съемной берлоги — пригласила меня в гости. Впервые. Наверное, хотела что-то доказать или добить окончательно. Когда я вошел в ее комнату, пропахшую нафталином и старыми книгами, она уже стояла в проеме дверей, ведущих в коридор коммуналки. Она была в дурацком ситцевом халате с розами, который делал ее похожей на смотрительницу музея забытых вещей.

— Ну, проходи, коль пришел, — голос ее звучал глухо, без прежней истеричной живости. — Будешь чай или сразу к делу?

Я молчал. В этой комнате было что-то давящее. Бархатный альбом с фотографиями на этажерке, пыльный фикус, тяжелые шторы, не пропускающие и без того скудный свет. Пахло пылью и валокордином. Вместо ответа я подошел и просто сгреб в кулак ткань халата на ее груди, притягивая ближе. Она не сопротивлялась, только зрачки ее расширились, вобрав в себя всю темноту этого мертвого дома.

— Скотина, — выдохнула она, и я увидел, как поджались ее тонкие, обветренные губы.

Дальше было молчание, прерываемое лишь шарканьем тапочек соседки за дверью. Я развернул Зинку лицом к столу, тому самому, где лежали чьи-то старые счета и стояла sexrasskaz. com фарфоровая пастушка. Ситцевый халат задрался, обнажив бледные, почти голубоватые ляжки и нелепые трикотажные панталоны, которые я сорвал одним движением, и они повисли на одной ноге.

— Не здесь, — зашипела она, упираясь лопатками в стол. — Соседи же...

Но меня это только раззадорило. В этой просьбе была та же мольба, что и всегда, которую я привык игнорировать. Я спустил джинсы и, не удосуживаясь прелюдиями, вошел в нее, ощущая сопротивление сухой, не готовой к вторжению плоти. Зинка дернулась, стукнувшись лбом о столешницу, и издала звук, похожий на скулеж побитой собаки. В коридоре послышалось шарканье — кажется, кто-то прошел в туалет.

Каждое мое движение отдавалось натужным скрипом старого паркета и ее прерывистым дыханием. Я двигался жестко и размеренно, глядя в затылок с пучком седых, недокрашенных волос, и чувствовал только удушающую пустоту этой квартиры, запах жареной рыбы, который начал просачиваться из кухни, и ее бессилие. В тот момент я не хотел женщину, я хотел раздавить ее вместе с этим халатом, фикусом и всей этой убогой жизнью.

Когда я кончил, то отстранился так же резко, как и начал. Зинка осталась лежать на столе, тяжело дыша и не меняя позы. В наступившей тишине было слышно, как под окном, во дворе-колодце, завелась чья-то «Газель». Я застегнул ширинку, поправил воротник и вышел в темный коридор, даже не взглянув на нее.

На лестничной клетке воняло кошками и сырой штукатуркой. Я спускался вниз, перешагивая через ступени, и думал о том, что так и не попробовал чай. В кармане зазвонил мобильник, высвечивая незнакомый городской номер. Город за окном затягивало сырым туманом, обещая скорый ноябрь и долгую, бессмысленную зиму.