Мокрые насквозь

Он застал их у подъезда — не успели добежать. Она смеялась, отжимая волосы, а он смотрел, как мокрая футболка облепила её плечи, и вдруг перестал думать о том, что нужно зайти домой.

Лестничная клетка пахла сыростью и чужим борщом с четвёртого этажа. Он прижал её к стене, и она не сопротивлялась — только выдохнула что-то вроде «здесь же люди ходят», но руки уже сами лезли под его рубашку, к тёплой спине.

Он целовал её шею, потом ниже, туда, где бился пульс, и чувствовал, как она дрожит — не от холода уже. Юбка задралась легко, без лишних слов, будто оба знали этот сценарий заранее. Пальцы у него были ледяные с улицы, и она ойкнула, засмеялась в его плечо, а потом замолчала совсем, когда он вошёл в неё, придерживая за бёдра, вжимая в шершавую стену в масляной краске.

Это было быстро и неловко, как всё, что случается на лестницах. Наверху скрипнула дверь. Она уткнулась лицом ему в шею, чтобы не рассмеяться в голос, а он старался не думать ни о чём, кроме того, как хорошо ему внутри неё — тесно, горячо, по-настоящему.

Он двигался быстрее, уже не сдерживая ритм, вжимая её спиной в холодную стену, и она обхватила его за шею, приподнимаясь на носках, чтобы было удобнее. Дыхание сбилось у обоих — рваное, короткое, в такт скрипу её кед по плитке.

— Тише, — шепнула она, смеясь и одновременно кусая губу, — там правда кто-то...

Но договорить не успела. Он почувствовал, как она сжалась вокруг него — резко, первой волной, а следом ещё одна, и ещё, каждая сильнее предыдущей. Она застонала ему в плечо, приглушённо, зарываясь лицом в мокрую ткань его рубашки, вся содрогаясь, вцепившись пальцами ему в спину. Это было как удар — он потерял ритм, качнулся вместе с ней, и через два-три движения кончил следом, уткнувшись лбом в стену над её головой, выдыхая через сжатые зубы.

Примерно минуту они стояли так — не двигаясь, его член всё ещё был внутри неё, и оба будто не хотели первыми разрывать эту тишину. Она чувствовала, как он понемногу обмякает, как по телу расходится тяжёлая, приятная слабость, и не спешила отстраняться, только гладила его по спине под мокрой рубашкой.

Его сердце колотилось так, что казалось — слышно на весь подъезд. Наконец он качнулся назад, вышел из неё медленно, и она поморщилась — сладко, с сожалением, будто ей самой не хотелось этого момента.

Она первая пришла в себя — фыркнула, уткнувшись носом ему в плечо:

— Ну вот, а зонт не взяли.

Он засмеялся, всё ещё не отпуская её, и подумал, что забыть зонт дома — было лучшее, что он сделал за последний месяц.